Сомнение его взяло, когда Серый принялся показывать поля, пустое общежитие, клуб, сложивший свои полномочия. Он не верил, что это все е м у показывают, он догадался: это Федор Филиппович демонстрирует себя, а не местные достопримечательности.
И что больше всего мутило душу: кто бы ни шел по улице, своим долгом считал управляющий остановить, подозвать и поздороваться. Зачем? А затем, чтобы показать: вот я здороваюсь с человеком.
Первым, кого таким вот образом задержал Федор Филиппович, был щуплый мужичишко с уныло-суровым лицом, серыми нависшими бровями, будущий сосед Леньки, скотник Василий Голощапов. И начал участливо расспрашивать его о детях: как старшенькая, Олечка? Это такая разумная девочка, такая уже самостоятельная, что удивление берет. А Витька, средний, не болеет? И меньшенький здоров?
Голощапов держал руки в карманах больших, точно пустых, штанов, смотрел в землю, но как-то избока, будто курица. Остро поблескивали его глаза. На все вопросы он отвечал с равнодушной важностью: ну да, конечно, ничего. А Федор Филиппович, не замечая ни равнодушия, ни нарочитой несколько важности, чуть не за плечи ласково брал его, чуть не в глаза наклонялся заглядывать. И, кончив расспросы, удовлетворенно распрямился во всю свою слоновую стать и вздохнул глубоко.
Потом им попалась женщина, в летах уже, но очень еще бойкая, яблочно-крепкая. Тут уже на Федора Филипповича посыпались замысловатые просьбы, и он все обещал их исполнить. После нее подвернулся какой-то сопливый малец, и его пальцем подманил управляющий и тоже спросил: не бьет ли мамка папку, когда тот домой пьяный приходит? «Не-а», — крикнул мальчишка, не приближаясь, впрочем, вплотную к управляющему. «А в сарае теперь не ночует папка?» — «Не-а», — еще дальше отбежав и еще веселее крикнул пацан и размашисто размазал сопли под носом.
Человек пять или шесть было остановлено, и всякий раз Федор Филиппович провозглашал, всей ладонью показывая на Леньку:
— А это — новый наш член коллектива. Ничего, освоится, еще как жить будет. Не может такого быть, чтобы у нас не понравилось, — тут следовал веселый взгляд исподлобья, движение плечами, точно была необходимость их ему еще больше распрямить, и вслед за этим, переходя на шепот, подмигивал: — Приказ такой есть, чтоб понравилось!
И всякий раз после этих слов точно шилом кто-то ковырял в душе у Лапшина. Он относился к той горячей породе людей, которая не может спокойно выносить даже самую наивную фальшь, самое невинное притворство в людях. И не с ним ломают комедию, он лишь пассивный ее участник, а его уже куда-то заносит, зудит под ложечкой, бесит.
Вот-вот он, крыльями захлопав, закричит по-петушиному, или залает, или захохочет. Чем очевиднее при нем врали, чем самоувереннее, наглее дурачили его, тем грубее держался он и бессмысленнее хулиганил. И много ненужных бед отсюда проистекало, много шишек сам себе насажал нелепый этот русский характер.
На этот раз, чтобы удержаться от петушиного своего протеста, Ленька усиленно глазел по сторонам, в то время как Федор Филиппович беседовал с людьми. Улицу поселка составляли домики, сложенные из красного кирпича, причем кирпич от кирпича отделялся так, что раствор виднелся расплющенным языком где-то в глубине кладки. Видимо, планировалось стены оштукатурить, но так и остались кирпичи редкозубыми.
Слева дворы, огороды, сады уходили вниз, в балку, их за оградами не было видно. Правая же сторона, поднимающаяся на косогор, была открыта для обзора — где собака привязана, где сарай с кучей навоза у двери, где погреб под камышовым шалашиком. Вон старик, опершись о клюку, на присевших ногах со старческой бессмысленной внимательностью рассматривает цветы на вишневой ветке. Вон баба под фартуком быстро понесла что-то из коморы, опустив голову, — самогона, должно быть, бутылочку…
Много во всем этом было равнодушной житейской достоверности и даже правды, такой, впрочем, огромной, что только частицу ее мог он видеть и осознавать. Она-то и подсказала: оставайся, живи, что тебе Серый? Живут же люди — и тебе места хватит.
VII
Споткнувшись о магазин, уверенный, что и здесь управляющий ему дорогу перегородил, Лапшин как только мог быстро зашагал к дому своей сожительницы, куда он с полгода как перебрался уже.
Туман поднялся немного от земли, чуть-чуть прояснилось, но не было простора, пространства, какие открываются на этих косогорах, огромных, как целые страны, долинах в солнечные дни. Все ограничивала мягкая мгла.