Лапшин, поближе сойдясь с этим семейством, подмигивая матери ее, Нине Ивановне, часто спрашивал Оленьку: пойдешь за меня замуж? Та отвечала совершенно серьезно, потупив реснички: нет, не пойду, ты куришь много и голос у тебя хриплый. Просто удивительная была эта восьмилетняя девчушка, особая, ни на кого из домашних своих не похожая.
Нина Ивановна, например, откровенно расписывалась в лени, покушать и поспать любила больше всего на свете. И, ложась в кровать или же на диван, чудом каким-то в мгновение ока производила вокруг себя пестрый и веселый беспорядок: чулок оказывался на зеркале, кастрюля под столом, тряпка на комоде, стул поворачивался спинкой к столу и на нем, рядом с платьем, то молоток, то веник, то поломанная детская игрушка укладывалась.
Муж, отличаясь от нее во всем, тем не менее настоящей ей парой казался. Он точно над чем-то глубоко, терпеливо и равнодушно думал. Работал — думал, курил — думал, разговаривал сквозь свою задумчивость и все как бы в укромном уголке с мыслями своими стоял. Только иногда, подвыпив, выходил на улицу перед казармой, как называл он щитовой свой дом, сжимал кулаки, битым стеклом блестели его глаза под косым навесом серых мужичьих бровей. Выйдет, посжимает кулаки и удалится с глаз долой — незаметный был человек.
Вот к этим людям безотчетно, машинально и пошел потихоньку Лапшин, когда в горячке, после горького скандала на ферме, сбежал он в балку и здесь остановился, пораженный вдруг тем, что дальше ему идти совершенно некуда. Он остановился в кустах волчьего лыка с серой и белесой корой сучьев и черной, тонкой, точно траурная вуаль, сеткой мелких верхушечных веточек и засохших ягодок. Вся эта сетка усеяна была разнокалиберными дождевыми каплями, а между ними, по остаткам паутины — водяной хрустально-острой пылью.
Не зная, как быть, что делать дальше, он смотрел сквозь одну крупную каплю на почку, словно сквозь увеличительное стекло. Он увидел тугие, коричнево-красные чешуйки, а между ними тонкой ниточкой выглядывавшую незащищенную младенческую зелень. «Зачем же она выглядывает? — тупо думал он. — Ведь зима, мороз скоро, пропадет». Это была какая-то ужасная загадка жизни, разгадать которую он был не в силах сегодня.
И с мучительной тупостью этой в голове, с ощущением бессилия своего перед ясными, простыми вещами он незаметно для себя самого добрался до «казармы» и не стуча открыл дверь в квартиру Голощаповых.
Сам хозяин в стеганых толстых штанах, босиком и в застиранной майке стоял возле стола и рылся у себя в карманах. Руки его были тонки, жилисты, голубовато-серого цвета, грудь худа, ключицы выпирали, лицо, часть шеи дегтярно темнели. Нина Ивановна лежала на диване, и когда Лапшин переступил порог, она как раз переворачивала свои тюленьи телеса с одного бока на другой и шарила рукой по коленям, чтобы поправить съерзнувшее платье.
— Здорово, — хрипловато и как-то безразлично сказал Ленька, глядя прямо перед собой.
Голощапов, не прерывая своего поиска, подвигал бровями и еще глубже запустил руку в карман. Нина Ивановна, замерев было в неудобной позе, сильней завозилась с укладыванием.
— Все лежишь? — спросил Лапшин, как бы через силу улыбнувшись и как бы даже с заискиванием каким-то.
— А хоть бы и так! — неожиданно отрезала Нина Ивановна. — Ты мне что — муж, чтобы указывать? У меня вон он стоит, указатель. Чего молчишь? — закричала она на Василия, вдруг проворно села, таща из-под себя платье на литые колени. Платье не шло, она дернула так, что затрещала материя, и сквозь зубы ругнулась: — У, зараза тебя разорви!
Лапшин, по-привычке, по-свойски, не сходя с коврика у порога, зацепил ногой табурет и повел его к печке, в которой догорала топка и на заслонке сонно ходили тени.
— Нет, интересное дело! — подняла возмущенно плечи Нина Ивановна и шлепнула себя ладонями по ляжкам. — Пришел, сел и сидит. Чего сидеть, а? Какую такую мать тут дожидаться, а? Тут тебе что, а? Раз этот чичкан молчит, значит, все: заходи и… и… у! — хлестнула она себя опять.
— Ты что, Ивановна, сала наелась? — спросил Лапшин, силясь понять, что тут произошло, что значат эти вопросы.
— Наелась! Аж с души воротит.
Она сидела, уперев руки в мягкие бока, не заботясь уже о платье, исподлобья смотрела на Леньку потемневшими зрачками на белом круглом лице.