— Ты что-то говоришь, а что, я не понимаю, — с затруднением проговорил Ленька.
— Вот что, — со стесненным, рвущимся дыханием заговорила решительно Нина Ивановна, — вот что, Леонид, как там тебя не знаю по батюшке, ты извини нас, а сюда ты больше не ходи.
— Погоди. Я что-то не узнаю никого…
— Я тебя тоже не знала, какой ты есть… К сожительнице своей ступай, у ней вон какие поросята под платьем — мало тебе? Зачем… зачем Ольку на колени сажал?!
— Когда? — спросил он.
— Не знаю, когда! Тебе лучше знать.
— Ну сажал, — медленно и тупо проговорил Лапшин, — ну и что?
По всей его тощей фигуре разлилась какая-то истомленность, лицо залоснилось, глаза медленно и вязко, через силу, больной собакой, смотрели на Нину Ивановну, и она вдруг словно опомнилась, тише, без злобного напора, как бы по обещанию еще сердясь, сказала, снова взявшись поправлять платье.
— Ты, может, и ничего, а по поселку всякое болтают. А зачем нам страсти такие? — И вдруг страшно закричала на мужа: — Ну ты кончил, гадский рот, карманы драть? Ты почему молчишь, отец еще называется?!
Что ответил ей Василий, Ленька уже не слышал, не видел он, как вдруг поднял к потолку кулак тихий этот человек и, разбито блестя глазами из-под бровей, погрозил туда черным и неожиданно большим своим кулаком. Грозный вид его был смешон, но Нина Ивановна, никогда не видевшая таким своего мужа, оторопело смотрела на него, вмиг растеряв весь запас своих бойких слов.
Лапшин остановился на крыльце. Сырой холодный воздух быстро добрался до тела, и грудь, живот, ноги стали сотрясать накаты крупной дрожи. Временами он осознавал, что стоит на крыльце, что перед глазами его с козырька кровли срываются капли и булькают в чистые, овально выбитые в земле лужицы. Но в следующий момент ему уже казалось, что он в родной своей Ключевке, то есть он каким-то странным образом явился туда, а ему говорят, что его давно уже в селе нет.
Не было его и в Сибири, на лесоповале, он только мельком глянул на делянку: пни, пни, поваленные вкось и вкривь сосны и краснокорые лиственницы, среди завалов этих ходят люди — его, что ли, ищут? Нет, его там искать не станут. Не обнаружил он себя и на строительстве железной дороги в прикаспийских степях. И в городах он не жил — там и подавно следы его безвозвратно утеряны. И когда он возвращался на крыльцо «казармы», не мог вспомнить, где он теперь, и ему казалось, что его вообще нигде нет.
Его нет, ему ничего не надо. Это сперва хотел он остаться в поселке с таким дурацким названием — Пятка. Оно-то и привлекло его, чем-то оно ему подходило. Это недавно еще радовался он тому, что так удачно сошелся с Екатериной Семеновной, такой славной и немного смешной бабой. Как-то нашла на дороге плоский камень, взяла его, принесла к себе во двор, выкопала ямку на дорожке и уложила в нее плитняк. Тут только он разглядел, что вся дорожка замощена обломками кирпича, камнями, шлаком из печки, даже какими-то железяками. Уложила, утоптала и посмотрела на сожителя: вот я какая!.. Бог с нею, Екатериной Семеновной; ни он ей, ни она ему теперь не нужны.
Мелькнул перед глазами и Федор Филиппович, вызвав какое-то равнодушное недоумение: что ему нужно? И он тотчас исчез куда-то.
Тепла бы теперь немного, чуть-чуть согреться бы. Какой промозглый холод, какая сырость, уж лучше бы снег да мороз… Тепла, тепла, огонька крохотного и живого, лопочущего что-то детским своим язычком…
Как оказался он в прежней своей комнате, где все еще стояла койка с постелью, и стол, и табуретка, и ведро еще были, зачем разложил прямо на полу костерчик из бумаги, веника, щепок — никто этого не знал: тиха была Пятка в послеобеденную пору перед вечерними работами на ферме.
Управляющий проверял ометы сена на фуражном дворе, не промокли, не загорелись ли они, когда прибежали с криком: «казарма» горит! Федор Филиппович не мог сразу взять в толк, что и где горит, и почему горит, а когда дошло до него, что Ленька Лапшин ее поджег и сам чуть не сгорел, тяжело побежал к месту происшествия. Он вскоре задохнулся, но отрывисто, давясь и всхлипывая, твердил: ах, бандит, ах, морда твоя бесстыжая! Что натворил, то натворил, сукин ты сын!
СЕВЕРНЫЙ СВЕТ
Весной уже знали точно: осенью переезжать, заколачивать окна, двери — и на новые квартиры, на казенное жилье.
Грустным было лето. Последний раз в этих местах сажали огороды, а уж пололи их кое-как. Да и все делалось спустя рукава.
Словно смутная тень легла на дворы. Почему-то заросли в то лето муравой дорожки, улицы. Длинными казались летние тихие сумерки, густо и мягко освещало закатное солнышко стволы и ветви редко стоящих старых деревьев.