Оглянувшись на этот крик, Наташка похолодела вся: последним, отчаянным, ослепительно ярким лучом солнце бьет под брюхо тучи, освещая каким-то безжизненным светом беленые и, словно покинутые, мертвые избы, угольную зелень деревьев, изумрудную траву, дорогу, белую почти и тоже мертвую, навсегда опустевшую. И тут со звоном надсадным, мучительным, сладостным лопнуло прямо над головою ее и со свежим шипящим треском, гулом бездонным пошло крушить, разбрасывать и сотрясать небесные своды.
Не успела Наташка приподняться из-под обломков небесных, как нервически дернуло по всему оголившемуся мраку раскаленными корнями огненных каких-то древес и так мигнуло по всей низкой и плоской земле, что Наташка исчезла, не было ее какой-то миг, и появилась, опомнилась она уже на краю оврага. Тень грозы была уже так густа, так нависала отовсюду, что осязалась лицом, плечами, голыми руками. Хватаясь за бурьян, чилижник, она стала спускаться, то и дело подламываясь в коленках, оступаясь и взмахивая ведром. Ее почему-то трясло, лоб ломило от ледяного пота. А было душно, дождь все не начинался, изнурительно медлил. Сильно пахло распаренной полынью, пижмой — ядрышки ее лихорадочно горели, тлела, светилась их желтизна, светились фосфорически-бледной зеленью космы ковыля, маслянились, слюдянисто мокрели глиняные стены оврага. И только беззвучные, судорожные всплески молний все оголяли на миг, делали пепельно-меловым, бесцветным почти.
Чувствуя в душе ужас и одуряясь им до сумасшедшего какого-то веселья, легкомыслия и беспамятства, Наташка пробиралась по дну оврага туда, где находилось глинище. Вдруг остановилась, так и вытянулась струною — увидела она, как возле сумеречно-красных, точно разверстые пасти, ям… пляшут несколько мальчишек. Под ударами грома, ослепляющих вспышек молний они кривлялись, скакали, их как бы корежило, и они, не владея собой, сквозь ужас и страх, словно бы дразнили кого-то — грозного, могучего, и опьянялись своим отчаянием, дерзостью своей и силой.
Какую-то минуту, присев за морозно серебрящийся куст ивняка, Наташка с разрастающимся удивлением смотрела на них из невольной своей засады. От смеха, разбиравшего ее, она надувала щеки, стреляла по сторонам глазенками, заблестевшими так ярко, что ей самой зеркальный их отблеск мешал, заслонял все серебряным стеклом. Овраг, глушь, все поникшее покорно, мертво лежащее и висящее, отдающееся судьбе; прыгающие, бешено пляшущие мальчишки, она за кустом — и… никого, никого вокруг больше!
И безумие их, дерзость как бы ворвались в нее, ей тоже захотелось прыгать, извиваться, дергаться — дразнить все ту же грозную силу и своевольничать на глазах у нее. Тело ее ныло, горячие, незнаемые до мгновения этого волны поднялись в ней, сладкая, длинная какая-то судорога вязала руки и ноги — их особенно, — и она, вырываясь из тесноты своей томящей, кинулась к ним, колотя в ведро, улюлюкая и крича что-то.
Помнит Наташка первоначальный их испуг, вытаращенные глаза, дыбом вознесенные волосы. Узнав ее, они забесновались, кажется, еще сильнее, встречая каждый удар грома, каждую молнию воем, рычанием, вскидыванием рук, упаданием на колени и свальными какими-то плясаниями…
Потом вдруг — и это так было жутко, что глаза ее одни только и остались живы, — откуда-то появились взрослые, несколько мужиков и баб. Вдруг загремели их голоса, и Наташка, отстраненно как-то, словно чужие, увидела свой живот, голые ноги, беспамятно вскочила и бросилась бежать, чувствуя над собой и даже как бы впереди себя табачное, луковое, несвежее дыхание, запаленные хрипы, матерщину сквозь зубы, и обессилевала, сомлевала от запаха, смрада этого больше всего.
Поймали ее на самом почти краю оврага, потащили вниз, грубо волоча по чилижнику, пластами нависавшему в иных местах склона. А на дне овражном, ухватив ее за ухо, повели с остервенелым торжеством к ямам…
Тропинка пошатывает Наташку, то в одну, то в другую сторону валит. На минуточку только, унимая дыхание, бешеное колотье сердца, она останавливается и в тишине межзвездной — так соборно-высоки и обширны небеса над земною юдолью — озирается на Марьевку свою, на бледно-белые скаты крыш, редкие сонные огоньки в окошках и один-единственный серебряно-сырой дымок над чьей-то трубой.
Мала теперь Марьевка — щепотка всего и осталась, — Наташка вдруг видит ее всю, словно с небес. Сердце ее обмирает от скудной какой-то жалости к родному своему углу, столько горя доставившему ей и приютившему, когда уже некуда было деться. С высоты своей мимолетной она видит прошлое свое — как на ладони, как вчерашний день, и точно просыпается. Смутно, сквозь тяжесть долгого сна, мглу неразъятых еще до конца ресниц проступает, режется свет — робкая и вместе с тем важная какая-то догадка.