— На побывку.
— На побывку-у? — переспросила она. — Это как у солдат получается. Те служат, — говорила она, принимаясь за чугуны у печи, переливая из одного в другой, хлюпая холодным каким-то варевом, а вы учитесь, и что же — вам побывку дают? А я нонче недужна вся, спину ломит, так и пшенинки не варила, другой уж день на сухом мнусь. А ты, поди, привык густо вечерять? Каклетки дают?
— Дают, — сказал машинально Санька, следя за колготней матери: что ж не разденется, что ж не сядет да на него не посмотрит?
— А что еще?
— Компот, чай, рыбу когда. Гречку с мясом — гуляш…
— Ох, ох, — удивленно-одобрительно закачала мать головой, округляя толстые, потресканные свои губы в колечко. — Сладко живете. А дома-то…
— Дома лучше, — перебил Санька мать, глядя на нее исподлобья. Холодным крылом коснулась его догадка, к чему клонит мамка его, зачем эти разговоры заводит. — Лучше! — добавил он громче, с какой-то строгостью даже.
— Ну да, ну да, — поспешно закивала она укутанной головой, подняла тяжелое ведро и понесла его в сарай — чушку кормить.
И Санька еще острее ощутил сосущую пустоту в животе. Он только ведь позавтракал и даже куска хлеба не догадался прихватить с собой в дорогу. Теперь уже на дворе вечер. Он вышел следом за матерью и долго, с голодной неволей, вдыхал мягкий, пресным снежком отдающий воздух, пытаясь уловить в нем печные, кухонные запахи, но деревня, точно говеть взялась, пахла полевым чистым пространством.
От усталости он плохо стал видеть. Лишь перед глазами и тоже устало, изнеможенно снижались одинокие крупные и черные в сумеречном воздухе снежинки. Только в свете, падавшем из окошка, снег, казалось, летел бодрее, гуще, был чересчур белым, вспыхивая то синей, то золотой, то зеленой искрой.
В детстве Санька любил ходить с матерью в сарай годувать скотину. И также подводило, бывало, живот, также следовало терпеть, покуда обихаживаются корова, овцы, свинья. Потом у печки ждать, когда поджарятся оладьи или картошка в чугуне поспеет, а есть уж как-то и не хотелось — все заслонял непоборимо-сладкий сон.
Года три, наверное, минуло, как свели они корову на мясопоставки в колхоз. Мамка хотела, забив Зорьку дома, самой на базар с мясом отправиться. Но в сельсовете сказали, что нужно колхоз поддержать, он план не выполняет, и, придя домой, она долго сокрушалась, жалуясь не то Саньке, не то чугунам и печке, что не дали ей справки, что мужика в доме нет, вот и обижают ее напрасно. Ветеринар Анатолий Сергеевич прямо-таки взъелся на нее, только бог весть за что.
— А на базаре, — ударяла она себя руками по сухим бедрам, — по пяти рублей цена открылась!
Она всегда на ходу плакала, утирая слезы большим пальцем, точно давила живой горох, редко скатывающийся по щекам ее.
И дом, и двор, а особенно сарай, странно как-то уменьшились, сжались, после того как не стало Зорьки. Корова одушевляла все их бедноватое крестьянское подворье, придавала ему смысл и крепость. Теперь сарай и вовсе выглядел зажившимся, дряхлым стариком. Едва переступив порог, Санька, скорее, почувствовал, нежели узрел прореху в соломенной кровле — оттуда несло пахучей свежестью. Ни парных коровьих вздохов, ни овечьего шерстяного тепла здесь уже не было. Высохший, взъерошился навоз, бесшумно и мягко проседавший под Санькиной ступней.
— Жалко Зорьку, — вздохнув, сказал он, глядя, как мать, запалив темный каганец, вошла в дощатую закуть к повизгивающей свинье.
— Хватился, — отозвалась глухо Мария. — Уж и колбасы той нету.
— А на колбасу она пошла?
— А то куда ж? Корма у нас известные: солома одинокая. Соломой бока не нажуешь, да и с ней горе: пойдешь бывало выписывать… да кто ты, да какая ты — в призах али сзаду плетешься в соревновании этим.
— Мам, — вдруг спросил Санька, холодея до мурашек от внезапно нахлынувшего на него вопроса, — мамк, а где папка наш теперь?
Мать замерла. На стене горбилась ее тень.
— Кто ж его знает, — отозвалась она наконец.
Об отце Санькином она почти не думала, то есть никак не связывала существование его со своими трудами и заботами. Дров заготовить, кизяк наделать, а в последние годы угля успеть выписать да шофера умасленного не проворонить, а то ведь и мимо проскочит, в чужой сильный двор завернет, а тебе в последнюю очередь поскребки с черной пристанционной землей, — и все сама бейся. А морока с кормами, двором, огородом?
В перечне этих дел он совершенно отсутствовал. Тень отца появлялась, когда она думала о Саньке: то он набедокурит, то обидят его на улице и придет сынок весь в слезах, то в школу на родительское собрание зовут, а ей никак не оторваться от хозяйства, а заменить — некому; то вот в училище она Саньку определяла и нужно было оформлять бумаги, которые прямо спрашивали: кто отец? Ведь отчество у Саньки было дедово и фамилия дедова, потому что Мария не знала даже, как звали того шофера, с которым она один раз, сама не зная как, и согрешила на рыхлой копне соломы у реденькой лесополосы.