…Наверное, это мягкие переливы песни заставили Галину положить голову на плечо подруги и чему-то тихо улыбаться. Сегодня Михаил играл особенно хорошо: он сам написал эту песню, а не его друг… Написал и пел для Галины.
Горестно вздыхает баян, песня крепнет, летит в степную ширь, потом снижается, затихая, чтобы слиться с одиноким негромким голосом.
Михаил берет последние аккорды и встречается взглядом с Галиной. И совсем ему непонятно, отчего она так печально глядит. Как будто спрашивает о чем-то. Ведь он все сказал песней…
— Эх, притихли, как у начальника на рапорте, а еще молодежь, — проговорил чей-то плотный бас.
Михаил оглянулся и увидел, что сзади сидит долговязый мастер Синебрюхов, с которым он недавно поругался. Михаилу надо было тогда заливать чугун, а Синебрюхов отдал этот чугун на другую печь.
— Ты пока не торопись, — сказал Синебрюхов, — пусть другие спешат, кто поопытней.
Михаил возмутился. Но как ни спорил, не добился ничего.
— Чтоб у тебя в самом деле брюхо посинело! — сказал он со злостью.
— Что-о? — грозно ощетинился мастер, и его подпаленные усы приподнялись. — Сталеваром работаешь без году неделя, а указывать хочешь? Убирайся сейчас же с печи! Категорическим путем!
Начальник смены, смертельно боявшийся скандалов, пообещал Синебрюхову наказать Корзинкина, но обещания не выполнил, и Синебрюхов долго злился на Михаила.
Петька, сдвинув набок пеструю кепку, взял у Михаила баян, рванул «Подгорную».
— Атыподгорнатыподгорнаширокаяулица-а-а!!!
Синебрюхов, пронзительно свистнув, пустился вприсядку, его с хохотом окружили. Михаил отошел в сторону. Скоро раскрасневшийся мастер вышел из круга, вытираясь большим клетчатым платком.
— Слышь, Мишка, — миролюбиво сказал он, словно никакой ссоры никогда и не было. — Пойдем дернем по маленькой. Пусть Петька тилиликает. Категорическим путем для компании. «Помириться никак хочет?» — подумал Михаил.
— Да я что-то не захватил — жарко.
— У меня есть, — махнул рукой Синебрюхов, — не беспокойся. Сегодня ты мне, завтра я тебе, чего там… Михаил поискал глазами, но ни Галины, ни Кости не увидел.
— Пойдем сдвоим.
— Категорическим путем?
— Обязательно.
Оба незаметно скрылись в кустах.
— Да и как не выпить, — рассуждал мастер, осторожно отпуская отведенные ветки, чтобы не ударить Михаила, идущего сзади. — Массовка! Притом последняя. Прос-таки нет причины не выпить.
— А куда Костя ушел, Семеныч?
Синебрюхов нагнулся, пошарил жилистой рукой под кучкой травы, вытащил оттуда бутылку, поглядел на свет.
— Эх, хороша! Ну, прямо, как слеза. Я ее давеча в землю закопал, чтобы не нагрелась.
— Так не видел Снегирева?
— А спрятал, чтобы жена не отобрала, — невозмутимо продолжал Синебрюхов, словно не слыша вопроса. — Целый день, ведьма, следила. Насилу я скрылся. Категорическим путем…
Он дверным ключом распечатал бутылку, извлек из кармана граненый стакан и, налив его до краев, подал Михаилу.
— Держи. Выпьешь — не дыши: я лук дам.
«Ишь расщедрился, — подумал Михаил, вспомнив, как любил Синебрюхов выпить за чужой счет. — Не подвох ли?»
Он опрокинул стакан и… понял, что пьет воду. Однако крякнул и сморщился, ожидая дальнейших событий. На миг по лицу Синебрюхова пробежало растерянное выражение, потом он шагнул вперед и выронил бутылку, как бы споткнувшись. Смекнув, в чем дело, Михаил поймал ее на лету.
— Вот молодец! — зло похвалил его Синебрюхов. Наливая воду для себя в стакан, он разглагольствовал:
— Костя твой ушел, когда ты песню кончил. Вместе с Галиной ушел. Галина — комсорг наш, знаешь? А тебе что, собственно, интересно? — Синебрюхов хитровато глянул и, подмигнув обоими глазами — одним он не умел, — спросил: — Заело?
— Пей, пей, — спокойно сказал Михаил. — С чего бы это меня «заело»?
Синебрюхов осторожно глотнул и вдруг артистически-ошеломленно отвел стакан.