Когда переселились, он взял у Михаила деньги, купил сахару, шоколадных конфет, вскипятил чай и пригласил на новоселье соседку по квартире, тетю Пашу, чтобы снискать ее расположение.
А в воскресенье пошли на толкучку.
— Там все дешевле, — рассудил Петька.
Базар был похож на муравейник. Петька с удовольствием нырнул в толпу и немедленно начал торговать старинный сундук, обитый жестяными полосками. На вопрос Михаила, зачем ему понадобился сундук, Петька сказал, что сундук ему нужен, как Синебрюхову маникюр, но что на то и базар, чтобы порядиться. Наконец он всерьез заинтересовался ободранным будильником — его всем совал в лицо косоглазый плутоватый мужчина.
— Петух, а не будильник! — говорил косоглазый, расхваливая часы. — Бери, пока за полцены отдаю. Не пожалеешь: мертвого разбудит.
Михаил отвел Петьку в сторону.
— Не бери — обманет чертов барыга.
— Ну да! Что я, слепой?!
Вечером Петька завел будильник, поставил на столик. Он не сказал тете Паше, чтобы разбудила. И, разумеется, проспал.
Впоследствии выяснилось, что будильник, который мог разбудить и мертвого, только слегка покряхтывал и тут же захлебывался. Зато он мог поднять всю квартиру совершенно в неурочное время.
Но сегодня металлический сторож вовремя заколотил молоточком. Петька спрыгнул с койки, зажал колпачок.
Михаил поднялся, сел.
— Да ты что сидишь, как на сменно-встречном: время — семь! — суетился Петька.
Михаил глянул в окно. На улице было по-осеннему сыро. Сыпал мелкий дождик. Девочка-коротышка, невесть зачем поднявшаяся в такой ранний час, бежала по тротуару, покрытому жиденькой грязью. Боты были ей велики и шлепали, концы пуховой шали, крест-накрест повязанные за спиной, смешно подпрыгивали. Она завернула к дальнему подъезду соседнего дома и упала. Тотчас поднялась и, размазав грязь по одной коленке, решила, что по другой не стоит, скрылась в подъезде.
Михаилу вспомнились косые улочки Новинки, куда он уедет, чтобы забыть Галину, которая его не любит.
В Новинке жизнь спокойная. Там нет знойного мартена и нет Синебрюхова. Будет утром подъезжать на неоседланной пегой кобыленке бригадир под окно и стучать кнутовищем в раму, чтобы выходили в поле. Правда, отец пишет, что в Новинку приехали комсомольцы и рядом со старым поселком выстроили свой. Так что нет теперь и в Новинке прежней тишины. Ну так, что же, это даже лучше. Он же не старик в глухомань забираться.
Михаил оделся, съел завтрак, приготовленный Петькой, и еще раз оглядел комнату.
Столик, две койки. На столе в беспорядке тетради и книги по автоделу — практичный Петька учился на шофера, хотя и не любил автомобилей. Неуютно…
Если бы здесь поселилась Галина, комната стала бы красивей. Галина выкинула бы все ненужное в чуланчик, завела этажерку для книг, а на Петькину стену повесила портрет Пушкина. И, наверное, попросила бы Михаила выучиться играть на аккордеоне. Да, все это было бы, но…
Нет, не Петьке, а ему уходить из комнаты, и хозяйничать здесь будет розовощекая Маша. В переднем углу Маша поставит тумбочку, уместит на ней бесчисленное количество флакончиков, пустых и с духами «Сирень», под них положит альбом с фотокарточками подружек и открытками артиста Крючкова. Над ковром, где на зеленом-зеленом лугу нарисована желтая дама, повесит она вышивку болгарским крестом, изображающую голубого кота. Именно так выглядит ее уголок в общежитии. Она будет готовить Петьке ужин, говорить за себя и за него «у нас есть», «у нас нету», «мы решили», «мы думаем» и по вечерам шушукаться о чем-то секретном с тетей Пашей.
Грустно глядя на знакомые крыши цехов и бесконечные нити рельсов, Михаил медленно шел по пешеходному мосту и думал, что авария, в сущности, была пустячной: под печь успело уйти всего с полтонны металла. Правда, печь остановили на ремонт, но она ведь так и этак по плану на днях должна быть остановлена. Михаил помедлил около двери с надписью на дощечке «Начальник цеха. Прием по личным вопросам по вторникам и четвергам с пяти до семи». И вошел.
В кабинете уже сидели Синебрюхов и Костя. Синебрюхов сразу же заговорил, что надо снять с должности сталевара этого молокососа, Михаила Корзинкина, иначе он, Синебрюхов, отказывается работать.
Михаил молчал. Возражать, как он считал, бесполезно. Даже если начальник и чувствует, что Синебрюхов тоже виноват, Синебрюхову он сделает снисхождение. Ведь от мастера зависит работа не одной, а целого блока печей. И в его власти распределить марки так, чтобы выплавить в общем как можно больше стали.