Где печи работают хорошо, он дает такие марки, которые не трудно сварить быстро, а сложные пусть варят молодые сталевары… Для отчета все получается правильно: есть план, есть скоростные и все марки по заказам. А скоростные эти — дутые, хотя мастер формально и прав.
Конечно, подобное очковтирательство процветает лишь у таких мастеров, как Синебрюхов, которым лень пораскинуть умом. Ишь как раскричался, старый! Липовый свой авторитет криком поддерживает. Костя, бывало, всегда выводил его на чистую воду. Сегодня-то, конечно, будет молчать, раз он думает жениться, то не захочет обострять отношений с мастером. А если и заговорит, то также будет ругать Михаила в угоду Синебрюхову. Разве что потише.
Но Костя заговорил зло, возбужденно:
— Не знаю, кто виноват, по-вашему, а по-моему все мы трое. Больше всех, конечно, мастер.
Михаил удивленно поглядел на Костю.
— Почему? — поинтересовался начальник.
— А вот почему. Корзинкину надо было пускать в то время, когда мастер сменил марку мне. А разве это было необходимо? И так этой «тройкой» все склады завалены. Ну, а я… мне надо было предупредить Михаила о том, что мастер сменил марку. Я ведь тоже знал, что у Михаила плавка хорошо идет. — Костя помолчал и сказал: — Они до этого с Мишкой поругались, и мастер просто со зла не дал выпустить ему.
— Ты что мелешь? — взъерепенился Синебрюхов, но Костя не слушал.
— Конечно, у мастера была формальная причина — по графику я должен был вперед выпустить.
— А откуда это известно, что у Корзинкина была готова?
— Поглядите анализ последней пробы — сами увидите. А насчет температуры — потому-то и авария, что металл был слишком перегрет. Корзинкин на полтора часа опередил бы меня, если бы вовремя выпустил…
— Значит, Корзинкин не виноват?
— Никто этого не говорит. Надо было заранее предупредить начальника смены или того же мастера.
— Понял, Корзинкин? — перебил Костю начальник. — Так что организации труда вам поучиться надо. Будет объявлен в приказе выговор. Идите оба со Снегиревым, а ты, Синебрюхов, останься.
Михаил зло хлопнул дверью, выходя из кабинета: люди за скоростные получают премии, а он — выговор…
К обычному свету мартеновских печей примешивался солнечный. Это было непривычно. Казалось, цех раздели. Каждая печь светила пятью маленькими солнцами сквозь гляделки крышек. Многочисленные балки и балочки переплелись и казались соломой, которая светилась из-под крыши цеха. Вдоль цеха ползали завалочные машины, надсадно выли мощные вентиляторы, слышалось лязганье железа, выкрики сталеваров.
Михаил вздохнул, усаживаясь на столбик из кирпичей за будкой, где было прохладнее.
Ему всегда казалось, что он с легким сердцем уйдет из мартена. Приехал он в город не затем, чтобы стать металлургом, а потому, что надо было уехать из Новинки, где тогда плохо жилось.
Много пота оставил он в цехе. Случалось, идя со смены, еле двигал ногами. Город тоже никогда не нравился ему.
И только теперь, подумывая об увольнении, Михаил понял, как тяжело будет покидать этот город, завод и мартен.
Знал Михаил — настанут дни, когда работать будет легче, что со временем и печи уберут, заменив их другим агрегатом. И тогда исчезнет дым над городом. Только все это произойдет без него…
Михаилу вдруг несказанно захотелось остаться. И понял он, что ни в какую Новинку не уедет. Будет он, как прежде, слушать разговоры в душевой, играть на баяне и приходить к Снегиревым в гости. И Костина мама станет угощать его огурцами, клубничным вареньем и рассказами о житье-бытье.
Хотя нет! Не будет он приходить к Снегиревым, чтобы не видеть счастья Кости и Галины. Обидно, однако, что они обходят его, не заметив. А неплохие люди. Здорово Костя отделал вчера Синебрюхова.
Костя стоял на площадке, показывая, куда валить металл. «Сердце петухом поет, — подумал про него Михаил: Костя сегодня превзошел сам себя, поставил новый рекорд в цехе. — Конечно, ему что! Галина любит его, можно горы свернуть. Интересно, за что Галина его любит?»
Костя подошел, вытираясь тряпочкой.
— Жарко.
— Садись, здесь прохладно, — нехотя предложил Михаил.
Костя сел, закурил.
— Ты, Петька говорит, удрать хочешь? Что молчишь?
— А что говорить-то… Тебе не все ли равно? На твою свадьбу все равно не приду, хоть уеду, хоть нет.
Костя внимательно посмотрел на Михаила.
— Ну и дурак ты, Мишка, — проговорил он.
— Слушай, Костя. Брось хорошеньким прикидываться. Все мы люди. Ты же любишь ее?