Глаза Кости стали задумчивыми, погрустнели.
— Не то слово, — тихо сказал он. — Давно бы пора его выкинуть и заменить подходящим. Да и не найдешь, пожалуй, такого, потому что об этом чувстве сотнями слов говори — не расскажешь.
— Так в чем же дело?
Костя бросил папиросу, положил руку на плечо Михаила и сказал с укором:
— Эх, Мишка, только себя видишь. Зачем девчонку обижаешь? Ждет не дождется Галина, когда ты к ней подойдешь. Она сама мне говорила. Помнишь массовку?
— Дай-ка прикурить… — сказал Михаил пересохшим голосом. Потом он завернул за печь, хотя там было невыносимо жарко.
Пот сбегал по телу тонкими струйками, казалось, прямо на сердце — так оно сжималось. Михаил зажал голову руками. «Вот где авария-то», — подумал он.
Подошел Костя, но Михаил не оглядывался, боясь встретиться с его глазами, хотя от изложниц, наполненных застывающей сталью, острым жаром палило лицо.
— Ты что, не видел, как сталь разливают? — спросил Костя.
— Эх, обидел я тебя, — надломленно произнес Михаил. — Аварией…
— Ну, другим тоже заработать хотелось.
— При чем тут другие?
— Как это «при чем»? Из-за аварии печь-то твоя на ремонт раньше графика встала, цех поэтому плана не выполнил и премии никому не будет. Так? Наделали вы дел с Синебрюховым…
— Где он сейчас? — глухо спросил Михаил.
— Сталеваром перевели. Категорическим путем…
— Что ж, вместе работать будем.
— А как же с Новинкой?
— Отстань!
— Значит, наврал Петька.
Было видно, что он нарочно больше не говорит о главном, так как понимает, что Михаилу и без того тяжело.
ГРУНТОВАЯ ВОДА
— Вон пассажиры, которые с нами на Камчатку пойдут, — сказал мне старшина Халамейда, показав длинным пальцем на двух матросов, стоящих на пирсе, который желтел свежевымытыми досками. Один матрос был рослый и такой широкий в плечах, что суконная рубаха, — видимо, самая большая, какую только смогли отыскать флотские интенданты, — плотно обтянулась на нем и, казалось, вот-вот лопнет. На выпуклой груди матроса широко разлеглись темные полоски тельняшки. Из-под круглого лба добродушно поглядывали серые глаза. Могучие скулы делали лицо квадратным. С виду матрос казался таким тяжелым, что чудилось: сделай он шаг, и крепкие доски пирса послушно прогнутся.
— Вот это богатырь! — невольно охнул я.
— Водолаз, — равнодушно молвил Халамейда, — понимать надо.
— Водолазы, говорите?
— Тот, здоровый, водолаз. Под водой ведь трудно работать. А второй — подсобник.
— Как это «подсобник»?
Халамейда неторопливо оглядел меня зеленоватыми глазами, которые глубоко спрятались под густыми шалашиками соломенных бровей, снисходительно объяснил:
— Подсобник воздух качает водолазу, сигналы принимает.
Служил я тогда первый год и удивился, как старшина с одного взгляда определил, кто из матросов водолаз, а кто — подсобник.
— Иди устрой им в такелажке постель, — сказал Халамейда и зашагал по светлой палубе к тамбуру матросского кубрика, громыхая большими ботинками, которые никогда не зашнуровывал.
— Давай, братцы! — кивнул я матросам.
— Мишенька, — нежно обратился подсобник к водолазу, — нас, знаете ли, приглашают, стал-быть, и так далее…
«Мишенька» вдруг округлил глаза, на лбу обозначились морщины: я понял, что он рассердился и хочет что-то сказать.
— Ты что, — загудел он наконец басом. — Опять шуточки шутить?! Я тебе что — публика, которую смешить надо и так далее.
— Ну, чего ты напыжился? — неожиданно смело возмутился подсобник. — Первый раз меня видишь? Не знал, какой я?
— Стал-быть, не знал, — недовольно, но уже тише прогудел Мишенька, берясь за ручку ящика-помпы. — В людях находимся. Берись с другой стороны!
Матросы втащили по сходням тяжелый ящик со своим снаряжением.
Второй матрос был тоненький и больше походил на хрупкую девушку. Глаза были у него синие-синие. Будто из морской воды, которая ласково поталкивала деревянный пирс. Удивленное выражение не сходило с его веснушчатого лица. Подумалось: наш корабельный плотник, он же и маляр, матрос Тухватуллин брызнул нечаянно на лицо немного охры. А матрос удивился, да так и осталось на лице такое выражение.
— Сильно качать будет? — спросил он у меня.
«Ишь цаца — качки боится, — определил я. — Знает, что Мишенька ему ничего не сделает, поэтому разыгрывает».
— Покачает…
Проводив обоих на полубак, где в самом носу корабля находилось такелажное отделение, я вернулся на ют.