Сходни лежали уже на палубе, стальные канаты — швартовы наматывались на вьюшки, змеились. Корабль медленно, почти незаметно отходил от пирса. Птицами взвились на реях соседних кораблей флаги. «Счастливого плавания», — перевел Халамейда, который всегда поучал меня.
— А наши что отвечают?
— «Счастливо оставаться».
Мимо проплыли знакомые берега бухты, сделалась тоньше, потом исчезла совсем извилистая дорожка, по которой мы ходили на увольнение через сопку в город; раздалась команда по трансляции «От мест отойти!» — корабль вышел в море.
Волна оказалась небольшая. Вольная. Ветра не стало. Острым носом эсминец распластывал воду, на разрезе она отливала ровным глубоким зеленоватым цветом. За кормой ее гребешок сглаживался, мельчал, исчезал, и поверхность мелко бугрилась от винтов.
Моряки, свободные от вахт, собрались на юте покурить и «потравить баланду» — поговорить.
Халамейда, большой любитель «забить козла», торчал в кубрике, загоняя под желтый стол своих противников, и звонко стучал костяшками.
— Иди-ка в такелажку, — сказал он мне, — поговори с водолазом, чтобы ему не скучать…
Во время прошлого похода Халамейда с великим трудом выиграл у меня последнюю партию и теперь боялся, что я отыграюсь.
Идти в такелажную мне не хотелось, но делать до отбоя было все равно нечего, и я вышел на палубу.
Солнце закатилось, и только светлая полоска зари выдавала место, где вода разнится от неба.
В такелажной кладовой уютно. Ярко горит электрическая лампочка в грушевидном желтоватом плафоне, огороженном толстой проволочной решеткой, на полках-стеллажах — просмоленные канаты, сложенные в бухты, бочонки-анкерки и много другой всякой всячины обширного боцманского хозяйства.
Тухватуллин — маленький, толстогубый и толстоносый матрос (хлебом не корми — любитель послушать) — устроил в широком конце такелажной стол-верстак, на котором работал, когда корабль стоял на рейде или у пирса, и на котором восседал сейчас, сложив ноги калачиком, рядом с водолазом-богатырем.
Подсобник примостился на стеллаже, куда я положил пробковый матрац, и поглядывал вниз на водолаза, тот что-то рассказывал Тухватуллину.
Я взял себе бочонок-анкерок, перевернул его вверх дном, сел и тоже стал слушать.
По бортам корабля била небольшая волна, слегка покачивала, баюкала.
Слова водолаз выговаривал с трудом. Точно кирпичи клал: поищет, поищет — найдет и — бух!
— Смотрит и смотрит на меня тот конек. Стоит в воде напротив и смотрит сквозь иллюминатор в глаза. Кругом разная рыбешка плавает, крошки подбирает — недавно обед кончился, и что осталось, за борт списали, — а этот стоит и смотрит. Очень уж ему интересно, как у меня глаза мигают. Вечно эти коньки такие. Даже написано в какой-то книжке, что они вот таким образом хорошим людям настроение портят… Камбала по своим камбалиным делам ползет, а этот стоит, говорю, и смотрит. Черт его знает, что ему надо. Желтый с боков, как плафон вот этот. А я не люблю, когда работать мешают, взял и отвернулся.
— Как так? — спросил Тухватуллин, сведя узенькие брови. — Ты ведь в скафандре был?
— Стал-быть, в скафандре, раз в воде! — рассердился водолаз. — Кто же без скафандра в воду ходит? Это японцы да туземцы только так жемчуг достают. Помню, раз…
— Ай, говори дальше! — перебил Тухватуллин.
— Так вот. Повернулся я, значит, вместе со скафандром, как, скажем, ты поворачиваешься по команде «кругом», если не по форме к командиру явился…
— Продолжай…
— А что «продолжай»? Гляжу — опять тут. Пришел и глядит и плавниками еще шевелит, чтобы как раз возле глаз быть: течение там. «Постой, — думаю, — я ж тебя проучу!» Нагнулся, взял половинку кирпича — их много около пирса валяется — приметился и кинул. Муть поднялась, и вода не зеленой, а темной стала. А когда муть прошла, вижу: опять сидит мой конек.
— Стоит, наверно? Как конек «сидит»? — удивился Тухватуллин.
— Не стоит, а сидит, говорю. На моем кирпиче сидит и глядит на меня.
— Ай, джигит! — похвалил конька Тухватуллин.
— Взял я кувалду тогда, — продолжал водолаз, не обратив на едкую реплику внимания, — кувалду взял, которой работал, и запустил ею в конька. Брякнулась кувалда на грунт. А потом встала она кверху ручкой, потому что ручка у нее деревянная и тянет кверху.
— Мы сами, Мишенька, знаем, что на каждой станции дают бесплатно горячий напиток, — съязвил матрос на стеллаже по поводу последнего объяснения насчет деревянной ручки.
Мишенька поднял лицо.