— Ты ш-што? — спросил он низким басом. — Я тебе ш-што? Публика?
Матрос беззвучно засмеялся, отвернувшись к борту.
— Давай дальше, — миролюбиво произнес Тухватуллин. — Не обращай внимания.
— Не надо?
— Не надо…
Мишенька уселся поудобнее.
— Вижу: опять сидит конек на ручке кувалды и опять на меня глядит. И плюнул я тогда, братцы, с досады на него, а только выплюнул клапан изо рта, сквозь который водолазу воздух подается. Я в легком костюме был. И пришлось мне спешным порядком наверх подниматься — не мог ртом клапан поймать, а без воздуха долго не вытерпишь без привычки…
— Йх-йх-йх! — засмеялся Тухватуллин и до того прищурил глаза, что они стали похожи на узенькие щелочки.
— Так что же? — спросил я, видя, что Мишенька снова наморщил свой лоб. — Прогнал ты конька?
— Сам ушел. А только другой появился, еще вреднее, знаете ли.
— Ну, пошел теперь до жвака-галса баланду травить, — проворчал подсобник. — Не слушайте, братцы, — врет он.
— Говори, — разрешил Тухватуллин и потер руки в предвкушении новой истории.
— Так вот. На второй день спустились мы вдвоем. Работа была все та же — ровнять грунт у пирса: другой там хотели строить, хороший. Провели нам пожарные шланги, пустили воду под напором. Ею-то мы и ровняли грунт. Работа вроде простая с виду — води, мол, «пипкой» туда-сюда, а на самом деле не так.
— А в чем дело?
— А ты держал трансбой, когда из него вода бьет?
— Нет, «трансбоя» я не держал…
— Так знай, — Мишенька назидательно поднял свой короткий палец: — трансбой и на суше трудно держать — назад он толкает. Сила есть такая, реактивная называется, а в воде его и вовсе не удержишь, потому что человек там весит вместе со скафандром и прочей сбруей всего лишь пять кило. Так что там поволокет тебя в сторону, обратную струе…
И Мишенька довольно поглядел на меня и Тухватуллина, торжествующий, что сумел столь ловко объяснить, но тут же нахмурился: подсобник засмеялся.
— Ш-што тебе так весело?..
— Какой же из тебя лектор, когда ты брандспойт «трансбоем» называешь?
Но Мишенька, к нашему изумлению, на этот раз не возмутился.
— Ну и что? — сказал он. — Все равно назад толкает. Помню, раз…
— Давай про этот раз говори…
— Так вот. Спустились мы. Я и еще один. Алексеем звали. Мы с ним вместе и водолазную школу кончили. Был он парень какой-то непонятливый — от работы отлынивал… А иногда скоро делал. Видно, прославиться хотел, так я думаю. Он, наверное, и в водолазы потому напросился, что думал — все они героями бывают. А когда походил под водичкой, то увидел, что ничего необыкновенного нет. Скучно ему стало, и так далее. А инструктор нас тогда усиленно под воду гонял, чтобы привить нам водолазные навыки. Как раз к тому времени Лешка стал неохотно в скафандр влезать. Все увильнуть старался. Да и то правда: неинтересно было по три раза в день один и тот же винт на катере привертывать да отворачивать. Катерок нарочно затопили рядом с берегом, чтобы нас учить. Вот опустится Лешка по трапу, когда все-таки его как-нибудь заставят, сядет на нижнюю ступеньку под водой, чтобы его старшина сверху ногой не достал, и сидит, о будущих подвигах мечтает, знаете ли… Был он, однако, парень острый: теорию лучше инструктора знал, его и выпустили вместе со всеми.
Так вот. Работаю я. А Лешка лег на грунт и заснуть пробует. И никак это не удается — вода его с боку на бок переворачивает, да и подачей воздуха руководить надо.
Терпел я это. Работал.
А потом встал Лешка и начал мне по шлему камушками кидать — звон стоит.
Терпел я это. Работал.
Потом стал он шлангом баловать, струю воды на меня направлять.
Терпел я это. Работал.
А потом взяла меня обида, потому что один я работаю, а Лешка встал напротив меня и глядит — капля воды конек!
Сигналю: прибавьте, мол, воды. Прибавили напор. Мне со злости мало показалось. Еще прибавили. Еле на ногах держусь.
Водолаз развел короткие руки:
— Вот такие камни катятся — в воде они легкие. «Вот, думаю себе, хорошо», — и направил струю на Лешку… Улетел он куда-то, и так далее. Потом оказалось — вылетел он на поверхность, потому что мы работали вовсе на пустячной глубине. Спуститься ко мне он не смог. На голове шлем — тянет книзу, на ногах свинец — тянет книзу, а средняя часть воздухом надулась — тянет кверху… Долго висел так Лешка — не может головой золотника достать, чтобы воздух стравить.
Тухватуллин опять смеялся до слез и долго не мог успокоиться.
— Потом уж увидели ребята с пирса, подтянули его за сигнальный конец. Ох, и шум был тогда, скажу я вам! Меня от работ «освободили», и драил я целый месяц медяшку и палубу. А Лешку тоже драили. На собрании. Вроде подействовало. Работать начал хорошо и со старшинами перестал ругаться. Только не поверил я, чтобы такой Лешка да вдруг хорошим стал! Пробовал он подружиться со мной, но я — ни в какую.