Так и вышло по-моему.
Встречался я с девчонкой тогда. Там это еще было, в базе.
Мишенька неопределенно махнул широкой ладонью, полагая, наверное, что именно в той стороне и есть «база», где он встречался с девчонкой.
— Ничего вроде девчонка. Тоненькая такая. Брови, как чайкины крылья. И лицом белая. Характерная только: что скажешь — не так да не этак. То есть, не характерная, а так себе — сегодня одно на уме, завтра другое. А только нравилась она мне.
Пошел раз на берег я и увидел картину, стал-быть: танцует моя Ниночка с Лешкой и мило ему улыбается, и он ей тоже, и так далее…
Водолаз придавил окурок папиросы, казавшийся особенно маленьким в его толстых, будто воздухом надутых пальцах, и шумно вздохнул. Видимо, вспомнилась ему «характерная» Ниночка, которая мило улыбалась другому, и стало грустно от этого. Он долго молчал, задумчиво устремив глаза в угол такелажной.
— Совсем рассерчал я на Лешку, потому что крепко меня заело. Был бы парень, как надо, подошел бы и сказал. Так, мол, и так — люблю ее или ш-што там… Я бы уж стерпел на сердце, коль и она его любит. И вообще, как, стал-быть, это получается, что такой вовсе даже незавидный парень может Ниночке нравиться? Погляжу — и тошно становится. Мизинцем ведь перебить! Только и добра, что языком молоть мастер.
— А почему ты сам не пошел к Лешке первый? — спросил подсобник.
— Ты ш-што?! — грозно сказал Мишенька, повернувшись к нему. — Я тебе ш-што?
— …Публика?! — выпалил Тухватуллин и рассмеялся.
— Не перебивай! Знаю, что говорю. Так вот. Может, и огрел бы я Лешку, да нельзя — устав… К тому же дали нам с ним задание. Найти якорную цепь у другого берега бухты. Самое там вредное место. Волна страшенная с моря накатом идет. Под водой-то все равно, а на нашем катере глаз да глаз нужен, чтобы за шлангами и сигнальными концами следить.
Эсминец там стоял до этого. А потом шторм поднялся, и сообщили: застиг он торпедные катера в море. Так приспичило, что не стали на том эсминце якорь выбирать, потому что долгое это дело — бросили якорь вместе с цепью на грунт и ушли. Катера спасать. Когда мы подошли, он уж снова там стоял. Наш водолазный катерок против эсминца — так себе. Матросы там ходят сверху по палубе, глядят, как я в воду пойду — то-то диковинка!
А было нас на катерке водолазном трое: я, Лешка и старшина наш. Про этого старшину особый разговор нужен. Интересный человек: по двадцать пять часов в сутки спать мог. И ни о чем никогда не заботился. Помню, раз…
— Давай потом про старшину, — попросил Тухватуллин.
Водолаз глянул на него сердито, но спорить не стал.
— Спустился я первый. Глубина — сорок метров. Грунт — ил. Ночь. Долго бродил. Можно сказать, не ходил, а ползал в иле. Муть поднялась — фонаря не видно. Темно, хоть глаз коли. Даже страшно стало — никогда в такой темноте не бывал. Как слепой и глухой ходишь, только шипит воздух из шланга, да за сигнальный конец дергаешь.
Мишенькин бас глухо запутался в бухтах каната. Я на миг представил себе немую и черную пучину и зябко поежился от неприятного ощущения.
— Чую: около часа сижу в воде, пора выходить. Онемели пальцы на руках и ногах. Нет цепи — и баста! Видно, засосало в грунт ее. Дернул за сигнальный конец, сообщить хотел: наверх, мол, выхожу. Слышу, повис он, как тряпка. И быстро, быстро мне ноги сдавливать начало. Я — хоп рукой за шланг: враз понял, что воздух выходит. Зажал его покрепче, слышу — опускается он ко мне. Да поздно зажал — мало воздуха осталось. Не понял я сразу, в чем дело, не знал, что шланг и сигнальный конец передавило бортом нашего катера — крепко стукнуло об эсминец его. Накат, я говорю, страшный был, да и старшина не доглядел. И остался я отрезанным на грунте. Наверх выйти — сразу понял — не смогу, даже если грузики отрежу, которые для весу на грудь привешиваются: воздуха мало. Холодный пот прошиб, и сердце вроде чугуном охватило…
Водолаз замолчал и похлопал себя по карманам. Тухватуллин подал ему папиросу, зажег спичку. За бортом глухо уркнула волна, зловеще зашипела.
— Лег я на грунт. Темно и тихо опять же…
Голос рассказчика поднялся выше, зазвенел.
— Как в могиле темно и тихо! Только на Лешку надежда осталась. Знал я — ищет он меня, из последних сил выбивается, ищет: мало мне жить осталось. Лежу. Фонарь не тушу: может, по свету найдет?.. А попробуй найди! Бухта большая, мало ли куда я ушел во тьме. Шланг я за пояс подоткнул: слабые руки стали. Дышать-то нечем вовсе.