Небольшая волна приподняла нос корабля. Заскрипели переборки. Видимо, начинался ветер.
Знаю, скоро и другие водолазы спустятся — вызвали и их, конечно. Да не поздно ли найдут… Мысли уже путаться начали, и видится мне, будто я на воле, где воздуха много, много. Ну, скажи, как много, просто непростительно, что я мало дышал им там. И то ли чудится мне, или вправду слышу: стучат где-то железом — мне сигналят… А чем я им отвечу? Знал я: столпились сейчас матросы у борта эсминца, глядят в черную воду, ждут, когда меня Лешка найдет…
Водолаз замолчал.
Мне опять отчетливо представилась бездонная морская пучина, безмолвная и черная, и большой, с былинного богатыря, человек в скафандре, в котором осталось совсем мало уже негодного воздуха. Стало душно, будто это не Мишенька, а я лежал на грунте без воздуха под многотонным слоем воды.
— Говори, пожалуйста, дальше, — попросил Тухватуллин. Ему рассказ, видимо, тоже напомнил, что сидим мы в закрытой такелажной, где душно, он спрыгнул со столика-верстака, взобрался по вертикальному трапу и открыл люк. Лампочка автоматически потухла, стало темно, и только монотонно колотили волны в борт да глухо ухал ветер.
— И полезли, братцы, в голову мысли разные. Дом вспомнил. Он в деревне у нас, на Урале. Ставни синенькие такие, веселые. Вспомнил Ниночку, Лешку и себя в этой троице, и такая мысль пришла, что стыдно.
Теперь водолаз говорил тише, лица не было видно в темноте.
— Ну, как, думаю, не будет он искать меня — враги ведь! Гоню такую думу, а она опять вертится. Напряг я тогда все силы, чтобы не потерять сознание, и давай перебирать все Лешкины шаги. Поставил себя на его место и подумал: разве не пошел бы я искать Лешку? И на дне морском, перед смертью, стыдно стало, что плохо о человеке подумал… И так я решил: как вытащат — первый пойду к Лешке и скажу все, что думаю про нашу с ним вражду. По сути-то дела друзьями нам надо быть, а не врагами. Только подумал так, как перед глазами все заволокло. И уже как во сне вспомнил я, что нет ведь больше на катере костюма, в котором можно на такую глубину спускаться. Не захватил незаботливый старшина. Был один — на мне он. Остались там только легкие, в каких больше как на двадцать метров надолго не ходят…
Водолаз глубоко вздохнул мощной, широченной грудью, затянулся дымком. Папироса ярко обозначилась в темноте, осветив крепкие скулы и круглый лоб.
— Их, пропадаит маладая жизна, — сказал Тухватуллин и замолчал, не требуя продолжения.
— Открыл глаза, вижу — светло. И Лешкино лицо в иллюминаторе. Худое, худое, в красных пятнах, а по лицу — слезы…
— Ты ж без памяти, говоришь, был, — произнес подсобник со стеллажа. — И потом: может, он просто вспотел. А ты говоришь — слезы.
Тухватуллин захлопнул крышку люка. Плафон ярко вспыхнул, осветив такелажную, желтеющие анкерки, светлый брезент, медные поручни трапа, на которых заблестел зайчик, и круглое лицо Тухватуллина, довольного таким оборотом дела.
— Может, и просто вспотел, — согласился Мишенька. — Нелегко наверх выходить, не отдыхая. Инструкция запрещает. Заболеть можно. И вообще не в том дело, вспотел он или нет. До сих пор я дивлюсь, как это человек без малого час на такой глубине был и притом в легком костюме. Вот это и есть форменное геройство.
— Ай, ай, — укоризненно покачал головой Тухватуллин. — Зачем врешь?
Мишенька нахмурился.
— Ты ш-што?.. Я тебе ш-што? Лешка! — сказал он вдруг подсобнику. — Ходил ты за мной в легком или нет?
Тухватуллин удивленно приподнялся, глянул на стеллаж.
— Это ты его наверх таскал?
Что-то песенно пробурлила волна за бортом.
— Он, — подтвердил Мишенька. — Он хороший парень, Алексей. На язычок только больно уж острый. Ты закрепил ли скафандр?! — грозно обратился он вдруг к хорошему парню Алексею. — А ну-ка, сходи — ветер поднимается!
— И то правда, — согласился Алексей, — да спать надо потом, а то ты еще что-либо соврешь…
Мишенька наморщил лоб, собираясь задать свой вопрос про публику, но Алексей уже спрыгнул со стеллажа и поднялся наверх.
— А как же с Ниночкой? — спросил я.
— Ну, как. Ничего мы с Лешкой не говорили, когда в госпитале лежали, от кессонной болезни лечились. Это такая болезнь приключается, когда без передыху наверх выходишь. Помню, раз…
— Ай, опять «раз». Говори дальше!
— Так вот. Выздоровели, вместе на увольнение пошли. Новый старшина пустил — старого на «губу» посадили. Вредный был, никогда вместе не отпускал, не хотел о катере беспокоиться. Помню, раз…