— К Ниночке пошли? — схитрил Тухватуллин.
— К Ниночке. Идем, молчим. Подходим к дому. Молчим. Зашли. Оба. И видим: вовсе даже другой парень сидит там. Гражданский. Поглядели мы с Лешкой друг на друга и вышли молчком. Что говорить? Да еще про такую вертихвостку…
Опять стадо темно — открылся люк.
— Давай, братцы, наверх, старшина зовет на вечернюю поверку, — сказал голос Алексея. Мы с Тухватуллиным поднялись наверх, Алексей неумело спустился сквозь узкий люк и захлопнул крышку.
Было темно и ветрено. Вода булькала и шумела вдоль борта. На небе еле угадывались тучи и промежутки меж ними. Ярко горели топовый и бортовые огни, на мачте звонко щелкал вымпел. Завтра должен был разыграться шторм, и я от души пожалел Лешку, который боялся качки.
— …Маленький-то тоже водолаз, товарищ старшина, — сказал я Халамейде, когда кончилась вечерняя поверка.
— Значит, подсобник — который здоровый.
— Да нет же! Оба водолазы, и маленький большого спас.
Халамейда не ответил, укладываясь спать.
— Что ж, поговорили вы там? — поинтересовался он, завернувшись в синее одеяло, так что наруже остался лишь нос да зеленые глаза.
— Поговорили, — ответил я, вспомнив, как лежал на грунте Мишенька, и мысленно поблагодарил старшину за то, что он догадался прогнать меня из кубрика в такелажную.
— Ты тогда им завтра принеси это самое, от качки которое, — сказал Халамейда сонным голосом. — Селедки принеси. До Камчатки далеко.
— Ладно, принесу, — пообещал я, подивившись упрямству старшины, так и не захотевшего вслух признать, что оба матроса — водолазы.
ТРЕВОГА
Не прошло и трех минут после команды дежурного офицера «Команде отдыхать!», а уже все спали. Не спали вахтенные, да в матросском кубрике, куда перед предстоящим морским походом поместили с разрешения дежурного по рейду военных пассажиров, слышалась возня: пассажиры, пять здоровенных матросов береговой обороны, не привыкших к корабельной тесноте, все еще устраивались на ночь. Наконец, и они затихли.
Дневальный по кубрику матрос Семен Петров завистливо вздохнул, когда кто-то аппетитно перевернулся на другой бок: Семену тоже хотелось спать. Он открыл иллюминатор, поглядел, как за бортом лениво колышется сонная волна, и опять вздохнул.
Нет, решительно нечем заняться! То ли дело солдату на посту: гляди во все стороны, и скучать не придется. А тут и глядеть-то не на что, все примелькалось. Рундуки и переборки, кожух трапа, вентиляционные воздухометы, бачок для воды.
Семен пробрался между койками, подошел к переборке и тут же отвернулся: увидел давно надоевший плакат, на котором был нарисован шпион, ночью перелезающий через забор из колючей проволоки. Шпион был похож на матроса Ивана Рыжкова. Капля воды — такой же хитроглазый, длиннолицый, явно подозрительный… Под плакатом подпись: «Будь бдительным!»
Тут Семен вспомнил о книге, взятой в библиотеке ленкаюты, открыл свой рундук, глянул на титульный лист и чуть не взвыл с досады: через всю страницу было написано крупными буквами «Шпион». Семен швырнул книгу обратно, ругнул библиотекаря, который подсунул ему такую книгу, зевнул. Заснуть бы… Но если увидит дежурный, беды не оберешься. Что бы такое изобрести, чтобы при входе дежурного проснуться?..
Семен наморщил лоб, хлопнул себя по затылку и счастливо улыбнулся. Значит, он сейчас сделает так: залезет на поленницу рундуков, голову спрячет к переборке. Придет дежурный, дернет за ноги, он проснется и скажет, что караулил крысу.
…Все произошло именно так, как и предполагал Семен: его разбудило легкое подергивание за ногу. Семен предупреждающе выкинул руку, так как отлично знал, что лица его снизу не видно:
— Ч-ш-ш!
— Ну-ка слезайте! — возразил дежурный, — Что это за игрушки?
Семен, состроив сожалеющую физиономию, обернулся:
— Эх, товарищ лейтенант, какую крысу спугнули!
Но глаза офицера были серьезные, даже печальные, и Семен понял, что опять завтра его будет ругать командир, парторг и боцман. И что похуже — комсомольцы на собрании. А комсомольцев полон корабль. Спать после ухода дежурного уже не хотелось. Семену было обидно. Что он сделал особенного? Жизнь сейчас мирная, и никаких шпионов он все равно не поймал бы на корабле, хоть все глаза прогляди!
Но в это самое время чей-то плотный бас из дальнего угла кубрика отчетливо произнес несколько слов на каком-то иностранном языке. Должно быть, говоривший ругнулся во сне: так хлестко отдались они в ушах. И в родном кубрике вдруг повеяло чужим и вражьим…