Семен стремительно провильнул меж койками в угол, но все там спали безмятежным сном, и никто больше до самой смены ночной вахты не произнес ни слова.
После завтрака кубрик опустел. Койки, завязанные в длинные тючки, стояли у переборки. Висела лишь одна, и в ней лежал Семен, тщетно стараясь уснуть: теперь, когда это разрешено, ему не до сна. Не дает покоя мысль о странной ночной фразе. Семен хорошо знал всех, кто спал в том углу: старший матрос Токарев, старшина Халамейда и Иван Рыжков, с которым, кстати, Семен был не в ладах. Халамейда не мог ничего сказать, потому что, по глубокому убеждению Семена, не знал никаких иностранных языков, и уж если бы ругнулся во сне, то воистину по-русски… Халамейду Семен знал давно, как-никак, они земляки. Была у Халамейды одна смешная особенность: он никогда не носил бескозырку по правилам устава. Возьмет ее за ленточки и забросит на лысеющую голову. И получается, что звездочка не надо лбом, как это полагается, а над ухом.
— Ну-ка попадите пальцем в звездочку, — скажет, заметив это, старпом. Халамейда скосит глаза и, по ленточкам определив место звездочки, как раз попадет длинным пальцем куда надо.
Токарев носил усы. Тоненькие плотные, они шли ему. Был он серьезен, дельно выступал на строевых собраниях и вечерами сиживал в укромных местах: решил заочно кончить среднюю школу. Иван Рыжков вечно молчал, словно на весь мир был сердит, любил заниматься гимнастикой и борьбой, легко подбрасывал двухпудовые гири.
«Кто же? — думал Семен. — Если кто из пассажиров? Но их уже почему-то отправили на берег». Наконец, он решил, что стоит пойти к командиру и рассказать о подозрениях. Семен спрыгнул с койки, надел робу, поправил перед зеркалом форменный воротничок и отстукал подковками каблуков дробь по трапу из кубрика.
На улице ярко светило солнце. На воду, лениво накатывающуюся на гранитный пирс, было больно глядеть: так она синевато-серебристо поблескивала. Утренний задумчивый воздух и не думал поиграть корабельным флагом, и флаг уныло повис… На мостиках кораблей стояли сигнальщики, махая флажками, на верхних палубах — ни души: все на политзанятиях. Обычная картина. Но вот из кубриков появляются матросы: перерыв.
— Привет крысолову! — громко окликнул Семена Халамейда и захохотал. Кое-кто из матросов понимающе ухмыльнулся. Сегодня утром командир перед всем строем рассказал о ночной «охоте» Семена и объявил месяц без берега.
«А ведь скажут, что выслуживаюсь перед командиром, чтобы загладить вину…» — подумал Семен. Тем более все равно он точно не знает, кто произнес непонятные слова. Да и чего он, собственно, взбудоражился? Иностранные языки знают многие матросы. Он и сам учил немецкий язык. Как сейчас помнит, на первой странице учебника были нарисованы две девочки в речке и подпись латинским шрифтом: «Анна унд Марта баден». Семену стало стыдно своих подозрений и, не дойдя до салона командира, он повернул обратно.
…Океан бушевал.
В такую погоду ни одно судно по доброй воле не покинет бухту. Но военным морякам пришлось. Эскадренный миноносец то стремительно уходил вниз, то легко, как чайка, взлетал на широкий гребень волн. Потом опять уходил, кренился так, что палуба вставала дыбом, и снова поднимался все выше и выше. Вода с ужасающим грохотом ударяла по стальным бортам, со свистом летела по палубе к юту и смешивалась за кормой с белым звенящим буруном — со скоростью курьерского поезда эсминец летел сквозь шторм в район бухты «Р», чтобы, как сообщил по трансляции замполит командира корабля, выполнить боевое задание Родины — задержать подводную иностранную лодку, которая должна была с часу на час прибыть туда для высадки диверсантов.
Воздушные пузырьки, захваченные гребнями волн, уходят вниз, бурлят, поднимаясь, вода кипит, подхватывается ветром, распыляется и уносится ввысь. Ветер сечет воду мелкими полосками.
Вода и гул.
…Но где-то там, в глубокой толще воды, где вечный мрак и тишина, ведомый сложнейшими приборами, пробирается к берегам нашей земли подводный иностранный корабль. Подойдет и ляжет на грунт. Бесшумно откроются двойные люки и выпустят людей в легководолазных костюмах…
Семен, одетый в штормовую шляпу «зюйдвестку» и непромокаемый боцманский реглан, крепил брезент на большом бортовом катере — брезент сорвало ветром и накачало в катер воды. Качка мешала принайтовать концы брезента, грозила скинуть за борт. А это гибель. В такую погоду невозможно спустить на воду не только спасательную шлюпку, но и этот вот большой катер: тайфун перевернет его, как ракушку.