— Что, браток, нравится, или наоборот — проглотить собрался? — спросил его подошедший сзади матрос, такой длинный, что, казалось, мог сложиться вдвое, как карманный нож. Колька смущенно улыбнулся.
— Ничего, — продолжал матрос, — вот вырастешь, сам на таком будешь море пахать.
Сказал он это уверенно, словно угадал желание Кольки.
— Не возьмут меня на флот…
— Это почему же? — удивился матрос и беспомощно развел длинными руками. — Болен, что ли?
— Малограмотный я — четыре класса…
— Вот чудак! Выучишься к тому времени, кто тебе не дает? Пошли вниз!
Работали они рядом. Матрос рассказывал о походах, Колька слушал, и оба не заметили, как под киль, где было по-вечернему темно, опустился еще один моряк в синей робе и таком же чепчике.
— Как дела, Иванов? — спросил он.
— Отлично, товарищ старшина! — ответил матрос. — Работа идет хорошо и весело: мы вдвоем — я себе друга приобрел. Рекомендую — хороший парень, не курит, не ругается, даже не разговаривает…
— Правильно! — засмеялся старшина. — К чему болтать зря. Будем знакомы в таком случае. Я — старшина Семушкин, а ты кто такой?
Он стоял перед Колькой, большой и сильный. Настоящий моряк! Он хорошо улыбался и так вдруг подмигнул, точно им вдвоем было известно нечто, навек скрытое от других. Кольке показалось, что он давным-давно знает этого моряка. Только долго не видел. Долго-долго, даже соскучился…
— А я — Лебедев Николай, ученик ремесленного училища номер три! — храбро выпалил он и смутился: давно уж ему не приходилось говорить так много сразу.
— Вот хорошо! — опять засмеялся старшина. Смеялся он так, будто радовался, что Колька умеет говорить. — Мастер не будет ругаться, если ты мне помогать пойдешь?
— Не! — поспешил заверить старшину Колька. — Он нас сам сюда привел помогать.
— Вот как? Тогда пошли доски переносить. А то скоро леса вокруг корпуса возводить, а досок нема. Идет?
Колька и не думал отказываться. Они проработали со старшиной до самого вечера, и было им слышно сквозь стальные ворота дока, как в бухте шумела вода. Это было немножко страшно: вроде находились они на дне морском. Собственно, доски носил один старшина, а Колька их складывал в кучу, но все равно старшина разыскал мастера и сказал ему, что ученика Лебедева надо поощрить за добросовестное выполнение служебных обязанностей.
— Да он же не служит, — добродушно улыбнулся мастер.
— Все равно надо.
— Ладно, передам. Работать он молодец.
— По-моему, он вообще молодец, — заключил старшина.
Под острым и высоким носом эсминца, или, как говорят моряки, «форштевнем», чему-то смеялись матросы, окончившие работу. Оказалось — фотографировались.
— Ну-ка, Иванов, сними нас с Николаем, — сказал, подходя, старшина.
— Николая можно хоть откуда снять, а вы тяжеловаты…
— Тогда сфотографируй!
Иванов беспомощно развел руками:
— Один кадрик всего остался.
— Нам хватит. Становись, Николай, на доски.
Старшина тоже взобрался на кучу досок и встал рядом.
— Э, не пойдет! — заметил Иванов, поглядев на них. — Наденьте на мальчишку зюйдвестку. — Это Кольке понравилось. На него надели не только широченную зюйдвестку, но и реглан и предлинные брюки.
— Внимание, внимание, — комментировал Иванов, прицеливаясь аппаратом, — боевой старшина Семушкин со своим лучшим другом во время доковых работ…
В это время Кольку и старшину кто-то окатил водой из клюза — дыры в борту, где крепится якорь на время похода. Матросы засмеялись, Семушкин ругнулся:
— Все фото испортили…
Иванов показал длинными руками: кадриков, мол, больше нет!
— Ладно, сделай хоть этот. Приходи, Коля, завтра за фото. Обязательно.
Всю эту неделю Колька был в веселом настроении. Он чаще брал аккордеон, и замполит опять стал поговаривать про художественную самодеятельность.
Колька вспоминал Семушкина, и огорчению его не было конца, когда в следующую встречу в доке старшина поздоровался с ним сухо и больше не стал обращать внимания. А с каким нетерпением Колька ждал этой встречи! Старшина Семушкин заговорил с ним часа через два.
— Что же это ты не пришел на другой день? А я-то ждал его! Так, брат, моряки не делают.
Голос был сердитый, что удивило Кольку. Похоже было, что старшина считал его чем-то обязанным себе, как будто они — друзья. И странное дело — Колька почувствовал себя виноватым! Даже покраснел.
— У нас теория была, — сказал он.
— А… Ну, извини тогда, — смягчился Семушкин. — А я думал, что ты забыл про меня. Вот и обиделся.