Много сказал бы Колька про то, что не мог он забыть старшину, да слов не нашлось таких. Но старшина и без слов все понял. Он схватил Кольку в охапку, пощекотал, перевернул несколько раз в воздухе и, поставив на землю, предложил:
— Пойдем цепь красить. Да расскажи-ка мне о себе.
Рассказывая, Колька ожидал, что, узнав о его сиротстве, старшина скажет: «Да, плохи твои дела, брат». Поэтому очень удивился, когда после слов о том, что друга у Кольки нет, что все ребята задаются, потому что у них есть родные, особенно Лукьянов со своими ленточками на бескозырке, Семушкин недовольно перебил:
— Это ты напрасно, брат. Народ у вас хороший, друзей много можно найти.
И опять Кольке стало неловко, словно он обманул кого-то и его разоблачили. Про Настю рассказывать он не стал, потому что старшина посерьезнел. Наверное, он начал обдумывать важный служебный вопрос, водя кистью по звеньям цепи.
Время от времени старшина кричал: «Вирай!» — наверху грохотал шпиль, и цепь приподнималась немного.
И вдруг Семушкин запел. Это была очень хорошая песня, про то, как у причала волны грохочут.
— Сквозь туманы синие очи светят нам издалека, — начал подпевать Колька. И за словами песни виделись ему берега незнакомых земель, сумчатые медведи и рыбы церотодусы, которые выходят по ночам на берег подышать свежим воздухом.
— А правда, что на бутылочном дереве бутылки растут? — неожиданно для себя спросил Колька и тут же насупился, ожидая, что Семушкин захохочет.
Сердце похолодело и вроде остановилось.
Семушкин улыбнулся.
— А как ты думаешь?
И оттого, что улыбка была необидной, на сердце у Кольки потеплело.
— Я думаю — нет. Но почему оно тогда бутылочным называется?
— А оттого, Коля, что ствол этого дерева похож на большую бутылку, в которую воткнули букет цветов. Ясно?
— Ясно!
— Вот хорошо! Давай тогда еще споем.
— Эх, аккордеона нет! — пожалел Колька.
— А ты, случаем, не играешь? — поинтересовался старшина.
— Немножко…
Старшина предложил в обеденный перерыв сходить в кубрик и «утереть нос» некоторым мореходам, которые не могут играть на аккордеоне.
— Совсем забраковали! Строй, говорят, неправильный. А инструмент новый, старпом принес. Идет?
Надо ли было упрашивать Кольку, когда от мысли, что он сегодня, сейчас, может побывать в кубрике, поглядеть на жизнь моряков, у него даже дух захватило!
В тесном матросском кубрике Колька чувствовал себя вначале неловко. Ему казалось, что на него поглядывают недоброжелательно, не то, что на Мишку Лукьянова, которого старшина тоже захватил с собой. Кто-то отпустил несколько шуток насчет «лучшего друга старшины Семушкина», и все матросы дружно, как по команде, засмеялись.
Но скоро Колька понял, что это просто веселые люди. К тому же для смеха была причина: когда ему подали фото, где он смешно улыбался из-под полей зюйдвестки, с которой стекала вода, он и сам рассмеялся. А когда Семушкин подал новенький аккордеон, совсем освоился. Все с любопытством повернулись к Кольке, обычно шумный кубрик притих. Колька заиграл какой-то отрывок, слышанный по радио.
— Рапсодия-субсидия, — сказал Мишка, но никто не засмеялся. Потом Колька заиграл другое.
— Прощай, любимый город! Уходим завтра в море, — запел Семушкин. Кто-то хорошо подхватил, и полилась песня, рассказывая о легкой грусти перед уходом от родных берегов, о любви к своей Родине и о многом-многом другом, не менее хорошем. Притихли даже самые непоседливые, а бачковые, приготовляющие обед команде, старались не греметь посудой. Когда песня кончилась, стали просить сыграть еще.
— Пригласить нужно гостей вначале пообедать, да заодно и самим это сделать, — сказал давно вошедший дежурный офицер. — Пятнадцать минут, как обед начался.
— Заслушались, товарищ лейтенант, — оправдывались моряки, усаживаясь за стол.
Николая посадили на самое почетное место — рядом со старшиной, словно он был именинник. Да он и в самом деле чувствовал себя именинником.
— Ну, как, — спросил старшина, — правильный строй нашего аккордеона?
— Вроде правильный…
— Кто это тебя играть научил? — спросил Иванов, разливая по мискам суп.
— Отец.
— Где он сейчас?
Семушкин сердито глянул на матроса и недовольно ответил:
— Мать и отца убили фашисты. Понятно?
Стало тихо.
— И больше нет никого? — осторожно спросил кто-то.
Семушкин отрицательно покачал головой: нет.
— Есть, — сказал Колька.
— Как есть? — удивился старшина.
— Есть, — упрямо повторил Колька. — Настя есть. Только… она потерялась.