Вечером мы с Ильёй, довольные прошедшим днём, возвращаемся в свои комнаты. Дом для персонала один, но входы для мужчин и женщин разные.
Хохочем и толкаемся как дети малые. Чувствую лёгкую печаль: такие же дружеские отношения у меня были с братом до того, как он решил испортить себе жизнь.
По мере приближения к дому понимаю, что что-то случилось: охрана ведёт себя взбудораженно и нервно. Один из мужчин говорит остальным о каком-то покушении.
Замедляю шаг, но Илья настойчиво тянет меня в сторону дома.
— Постой. Да стой же ты! Что-то произошло. Ты видел, какие они подорванные?
— Иди! Совсем из ума выжила? Не лезь не в своё дело! — Илья зло запихивает меня в прихожую нашего дома и перекрывает выход на улицу своим телом.
С ним рядом я ничего не узнаю. Решаю спровадить его обманным путём.
— Ладно, успокойся! Не пойду я никуда. Просто стало интересно. Завтра узнаем, что к чему, — разворачиваюсь и иду к себе в комнату. — Спокойной ночи.
Уверена, что Илья будет караулить меня у дома. Он не поверил в то, что я так просто отступлю. Но я его переиграю.
В одиннадцать вечера я покидаю дом. Не через двери — через окно. Моя комната на первом этаже, и мне не составляет труда попасть наружу. Чувствую себя воровкой, честное слово: дышу через раз, прикрадываюсь и готовлюсь отбрёхиваться в случае поимки.
По всему периметру полнейшая тишина. Такое ощущение, что даже воздух стоит на месте.
— Что ты делаешь?
Подпрыгиваю на месте словно ужаленная. Да твою же дивизию! Чуть сердце не стало.
Напротив меня стоит молодой парень в костюме охранника и светит мне в лицо фонариком.
Уже можно начинать врать на тему «что я здесь забыла в одиннадцать вечера»?
— Здрасьте. Я это… Что случилось? Я слышала о каком-то покушении, и мне страшно. Вдруг мне небезопасно находиться в доме Дарницких? — строю из себя недалёкую особу, надеюсь, что прокатит.
Парень явно растерян и не знает, что мне можно говорить, а что нельзя.
— Вернись в комнату, всё в порядке. Если интересно, то спроси у Елены Тарасовны. Она в курсе случившегося.
Да что же там такое произошло? Моя душа не на месте. Мне нужно увидеть Александра Михайловича.
— Я хочу поговорить с Александром Михайловичем. Срочно! — наглость мне совершенно не идёт. Самой от себя противно.
— Не получится. Поговори с управляющей.
Мне ничего не остаётся как вернуться в дом. Уместно ли будет тревожить женщину в такое время?
Рискую и стучу в её дверь, которая тут же открывается.
— Сонь? Что такое? — Лена выглядит заплаканной, и мне становится реально страшно.
— Что происходит? — без приглашения вхожу внутрь. — Скажите правду, пожалуйста. Я себе места не нахожу.
Лена садится на кровать и начинает растирать пальцами свои виски.
— Машина Александра Михайловича столкнулась на трассе с грузовиком. Он живой, но тяжёлый, в реанимации. Никаких прогнозов.
Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на пол.
— Это из-за меня… Это я виновата. Это Миронов. Сто процентов Миронов!
— Что ты такое говоришь? При чём тут ты и Миронов? — Лена бросается ко мне и начинает поднимать меня на ноги.
— Он хочет меня вернуть. Он меня купил.
Лена в шоке. Глаза просто на выкате. Не знаю, можно ли было ей об этом говорить. Я сейчас вообще ничего не соображаю.
— Сонь, ты не шутишь?
— Нет. Я принесла горе в этот дом, — впадаю в состояние истерики: слёзы, сопли и всеобщий колотун тела.
— Ч-ч-ч. Всё хорошо. Слышишь меня? Ты ни в чём не виновата. Глупенькая. У Дарницкого есть и старые враги. Ты о них не знаешь.
— И они решили убить его на второй день моего пребывания в доме? Не верю, — не могу остановить рыдания.
Лена даёт мне успокоительное и отводит в комнату.
— Сейчас подействуют таблетки, и тебе станет легче. Перестань. Ну хватит, — гладит меня по волосам, как часто делала моя мама. От этого мне ещё больше хочется плакать.
Всё плохо. Всё очень и очень плохо.
А если он умрёт? Как я буду жить дальше? И буду ли?
— Можно его увидеть? Пожалуйста. Можно завтра съездить к нему в больницу? — я готова умолять Лену на коленях.
— Для чего? Он не в сознании. И, к тому же, Александр Михайлович запретил выпускать тебя за территорию поместья. Не глупи. Он придёт в себя, и тогда ты лично с ним поговоришь. Хорошо?
Не хорошо. Мне так плохо было только однажды — в тот холодный мартовский день, когда тела моих родителей были преданы земле.
Я боюсь, что его не станет. Это не поддаётся никаким объяснениям, но является непреложной истиной. Я совершенно не знаю этого мужчину и, в то же время, знаю, как никто другой. Он близок моей душе. Такие чувства мы можем испытывать только к родным людям, которых боимся потерять.