— Чего приезжал? Непонятно.
Зато мне понятно.
— Лена, что происходит? Где хозяйка? Вы что-то знаете? — решаю не ходить вокруг да около и спросить в лоб.
— Сонь... Я могу задать тебе личный вопрос? — Лена выглядит расстроенной.
— Да. Задавайте, — сразу соглашаюсь, так как ничего личного у меня нет.
— Что в твоей комнате неделю назад делал Александр Михайлович? — Лена смотрит мне прямо в глаза, не давая возможности прийти в себя.
Я не из тех людей, которые ляпают первое попавшееся на ум — мне нужно обдумывать всё, что я говорю. В данном случае это играет против меня. Я молчу, потому что не знаю, как правильно ответить. Лена это считывает по-своему.
— Неужели я в тебе так ошиблась? Невероятно, — с брезгливостью отводит от меня взгляд.
Она подумала, что я... Что мы... О Боже!
— Лена...
— Не хочу ничего слышать! Какая грязь! И это на глазах у Дарьи Фёдоровны! Кошмар. Шестнадцать лет... — Лена неверяще смотрит на меня.
Она не даёт мне возможности оправдаться. Это неприятно и обидно.
— Не обращайся ко мне, уж будь так любезна.
В полном шоке наблюдаю, как Лена уходит в хозяйский дом и оставляет меня стоять одну на улице в растрёпанных чувствах. Мне так больно внутри — просто невыносимо. Я думала, что она мой друг.
Вся в слезах ухожу на конюшню. Давно же мне не было так обидно от слов и действий другого человека. Я думала, что мы стали близкими людьми. Нет, не стали.
До самого вечера я не показываю носа в нашем доме. Мне стыдно и страшно. Хотя в чём я виновата?
Накручиваю себя до того, что решаю предъявить претензии Дарницкому. Это он виноват! Зачем он явился в мою комнату в семь утра? Кто так вообще делает? Ему-то всё равно, а мне теперь получать гору презрения от окружающих.
Я знаю, что он приезжает с работы в восемь вечера. Надеюсь, и сегодня всё будет по старому графику, иначе я околею его ждать на улице.
В начале девятого его машина въезжает во двор. Ну наконец-то! Александр Михайлович видит меня и сразу идёт навстречу.
Меня простреливает сумасшедший трепет. Я сама себя боюсь в последнее время. Со мной происходит что-то странное.
Весь боевой запал вмиг улетучивается, и я не могу сдержать слёз. Почему я такая тряпка рядом с ним? Почему хочу прижаться к его груди и жаловаться на весь мир?
— Сонь, что случилось? Почему плачешь? — он по-настоящему переживает. Голос выдаёт неподдельное волнение.
— Как мне жить в вашем доме? Меня здесь все ненавидят! — это, конечно, не так, но мой словесный понос уже не остановить.
— Что? Говори.
— Лена видела вас... Она спросила у меня, что вы делали в моей комнате. Она подумала, что вы... мы... сексом занимались! — пугаюсь своих слов. Какой ужас. Что я несу?
— И? Подумала. Дальше что?
— Что?! Она думает, что я спала с вами! Что здесь непонятного? Она даже не дала мне оправдаться и рассказать правду.
— Успокойся. Выдохни. Всё в порядке. Сонь... — Дарницкий стирает кончиками пальцев мои слёзы. Я перестаю дышать. — Никогда не позволяй чужим людям доводить тебя до слёз. Тебе не должно быть важным чьё-то субъективное мнение. Ты знаешь правду, а это самое главное. Хорошо?
Как под гипнозом я слушаю его голос. Киваю. Как он так умеет? Вселил в меня уверенность и заставил улыбнуться.
— Иди в дом, не мёрзни. Всё будет хорошо, — с этими словами он уходит к себе.
Недолго стою на улице, собираюсь с силами и захожу в дом. Долго высидеть в комнате не могу по причине зверского голода. Мне нужно поесть.
В десять вечера выбираюсь на кухню в надежде, что там никого нет.
Есть. Большой сюрприз в виде всех женщин, живущих в поместье. Но не это самое страшное.
На общей кухне, возвышаясь над всем женским составом, стоит Дарницкий.
Что происходит? Мои глаза мечутся по всем присутствующим.
Я начинаю понимать. Зачем он это делает? Зачем я только ему всё рассказала? Ну точно малолетняя идиотка!
— Сонь, не стесняйся, проходи. Сядь, поешь. Ты ведь, наверное, целый день голодная из-за страха войти в дом? — голос Александра Михайловича не похож на тот, что я слышала раньше. Как будто говорит другой человек.
Я не шевелюсь. Вижу, как на меня смотрит Лена. Глаза на мокром месте.
— Сонь, прости. Я не хотела тебя обидеть. Просто, не разобравшись в ситуации, набросилась на тебя, — Лена говорит от чистого сердца. Я это понимаю и сразу же её прощаю.
Но не Дарницкий.
— Лен, наверное, мы с тобой будем прощаться, — равнодушно смотрит на женщину, отработавшую десять лет в его доме. — Каждая из вас при приёме на работу была проинструктирована о том, чтобы не совать нос не в свои дела. Так ведь? Так. Но что-то пошло не туда, и ты решила, что имеешь право указывать окружающим на их «якобы проступки». Увы, не можешь. Я здесь хозяин. Я буду ходить туда, куда мне нужно, и когда мне нужно. Если мне нужно будет прийти к Соне хоть в два часа ночи — я это сделаю, и это не должно вас волновать. У вас есть по этому поводу какие-то вопросы? Я внимательно вас слушаю. Решим сразу и на берегу, а дальше разойдёмся в разные стороны.