Шок.
У меня и у всех присутствующих. Что я наделала? А он что делает?
Выглядит всё так, словно я реально спуталась с хозяином. Какой ужас!
Вылетаю из кухни и несусь к себе в комнату. Не успеваю закрыть дверь, как она распахивается, и следом за мной заходит Дарницкий. Он сошёл с ума.
— Что вы наделали? Я не для этого вам рассказала! Вы всё перекрутили! Вы сделали только хуже! Я... я... я... — опять начинаю задыхаться от нервов.
— Стоп! Выдохнула! — подходит ко мне вплотную и берёт мою голову в свои руки. — Посмотри на меня! Я сказал Лене, по какому вопросу приходил к тебе тогда. Она знает. А ещё она знает, что не стоит совать свой нос, куда не следует...
Он говорит... говорит... Ничего не слышу. Сердце стоит на стопе от ощущения его рук на моём лице. Я не в себе.
— ...слышишь меня? Сонь? — Александр Михайлович внимательно смотрит в мои глаза. Я не могу ничего ответить. — Сонь...
Наши лица приближаются друг к другу.
Тяжело сглатываю. Во рту полнейшая пустыня, а ладони мокрые от бешеного волнения.
Момент разрушает громкий хлопок соседской двери. Мы с Дарницким словно выплываем из тумана и начинаем видеть окружающую обстановку ясным взглядом. Резко отстраняемся друг от друга.
Дарницкий, как и я, растерян. Глаза мечутся по комнате, ища, на чём остановиться. То, как стыдно мне, — вообще молчу.
— Не выгоняйте Лену. Она ни в чём не виновата. Уверена, что она сделает выводы и больше не будет судить так скоропалительно.
С чего я решила, что Дарницкий меня послушает? Смешно.
— Хорошо. Пусть остаётся. Но если она скажет ещё хоть одно кривое слово в твой адрес, то будет искать работу в другом месте. Сонь, она не только тебя осудила, но и меня. Если ты «божий одуванчик» и готова простить с полтычка, то я, к сожалению, не такой. Или к счастью. На территории своего дома я царь и бог. Похоже, бабсовет начал забывать об этом.
Уши режет от такого пренебрежения в адрес женщин. Но не мне судить этого человека. Он прав — мы просто работники и лезть в дела хозяев не имеем права.
Сегодня я вынесла ещё один урок: не нужно сразу поддаваться эмоциям и докладывать свои обиды, не переварив ситуацию. Я могла сама поговорить с Леной, и ничего бы этого не произошло. Но уже поздно. В результате я чувствую себя ещё хуже, чем днём.
— Вы сами ей скажите? Можно я поговорю с ней? Пожалуйста.
Александр Михайлович тяжело вздыхает и идёт к выходу из моей комнаты:
— Какой же ты ещё ребёнок... Пока не научишься отстаивать свои интересы, ничего хорошего тебя в этой жизни не ждёт. Подумай на досуге.
За Дарницким закрывается дверь, и я оседаю на кровать.
Он не понимает меня. Мы из разных миров: сорокалетний состоявшийся мужчина и восемнадцатилетняя глупая девушка. Инь и Янь. На любую ситуацию мы будем смотреть по-разному, нужно это принять.
Собравшись с духом, возвращаюсь на кухню. За столом, опустив голову в ладони, сидит Лена. Больше никого нет.
— Я не хотела, чтобы так получилось. Простите меня. За то, что пожаловалась Александру Михайловичу, — сажусь с ней рядом.
Лена убирает руки от лица и внимательно на меня смотрит. Становится не по себе.
— Я была права, — говорит почти шёпотом.
— В чём? — я не понимаю её. Выражение её лица не сулит ничего хорошего.
— Насчёт вас. Только слепой не увидит и глухой не услышит, — говорит какими-то загадками. — Ты не внебрачная дочь Дарницкого?
Что она несёт? Совсем с ума сошла?
— Нет, конечно. Я не понимаю...
— Тогда кто ты? Почему ты здесь? Почему хозяин с тобой носится, как с писаной торбой? Почему обеспечивает тебя? Ты знаешь, что твоя зарплата выше, чем у меня? А я управляющая.
Нахожусь в полной прострации. Это даже не намёк — это жирная претензия в мой адрес.
— Он просто мне помогает... — я уже сама ни в чём не уверена. В голове всплывают слова Дарницкого о том, что я должна себя отстаивать. Но как? Я не могу выяснять отношения со взрослой женщиной. Или могу?
— С чего бы это? Соня, никто в этой жизни и пальцем не пошевелит ради постороннего человека.
— Говорите прямо. Что вы хотите от меня? Я вас не понимаю, — пытаюсь найти в себе тот самый стержень, на котором держится вся моя вялая конструкция.