— Посмотри на меня! Тебя чем-то накачали? — Александр Михайлович обхватывает моё лицо руками и включает в салоне свет.
Как сумасшедшая смотрю в его глаза. Если скажу, что да, то боюсь, у Ильи будут большие проблемы.
— Нет. Ничего такого, — вру совсем неубедительно. — Давайте поедем домой.
Дарницкий выключает свет и возвращает руки на руль. Его лицо освещают огни приборной панели. Он нереальный. Моё возбуждение выходит на новый уровень, и я чувствую, что скоро сорвусь. Я не могу себе такого позволить.
— Дорогу замело, — заводит машину и выезжает со двора. — Переночуем в городе, а с утра поедем домой.
Я совершенно не понимаю, о чём он говорит, только слышу его голос. Он доводит меня до грани. Как эта таблетка может так туманить мою голову?
Мы куда-то едем. Я не знаю города и не ориентируюсь в пространстве. Я молчу, и он молчит.
Через недолгое время мы останавливаемся возле здания отеля.
— Пошли.
Иду следом за Дарницким. Мне срочно нужно вызвать рвоту, так как моё состояние только ухудшается.
— Два номера, — Александр Михайлович кладёт на стойку администратора золотую карточку.
Нас проводят на этаж и оставляют одних.
— Сейчас ложись спать, утром я тебя разбужу. Тебе нужны какие-то лекарства? Как ты себя чувствуешь? — опять досконально рассматривает меня.
— Нормально. Ничего не чувствую, — пока не поздно скрываюсь за дверью номера.
Сразу же ищу туалет. Нахожу и падаю на колени. Никогда не вызывала рвоту. Я боюсь. Это же, наверное, неприятно. Засовываю пальцы в рот. Горло скручивает спазм, но ничего не выходит. Повторяю пару-тройку раз и бросаю это гиблое дело. Не получается — нужно просто лечь спать.
Раздеваюсь и падаю в постель. Ворочаюсь туда-обратно. Я не усну. Напряжение между ног достигает своего апогея, и я, не соображая, что делаю, засовываю руку в бельё. Трогаю себя, но ничего не получается. Я не знаю, как правильно.
Терплю. Долго терплю. Не могу терпеть. Мне так плохо… Если сейчас же я не приму меры, то сойду с ума.
Не отдавая отчёта своим действиям, выхожу из своего номера и подхожу к соседнему. Рука зависает, не совершив стука. Мне нужна его помощь. Мне нужна скорая и укол снотворного.
Стучу. Дверь сразу распахивается. Александр Михайлович в полном шоке смотрит на то, что я стою перед ним в одном нижнем белье и босиком. Хватает меня за руку и затягивает в свой номер.
— Ты с ума сошла?! Ты что творишь?!
— Помогите... Мне плохо. Мне дали таблетку. У меня болела голова, и Маша дала мне какую-то гадость, — не хочу уточнять, что именно.
— Что? Как плохо? — Дарницкий в панике хватает мобильный. — Ну? Не молчи, Соня!
— Наверное, мне дали возбудитель, — решаю признаться. Стыдно, но что делать.
Александр Михайлович замирает посреди комнаты. Облегчённо вздыхает, но после его глаза загораются праведным гневом.
— Я урою этих тварей!
Я бы тоже повозмущалась, но мне не до этого. Из горла вырывается стон, и я падаю спиной на стену. Тело колотит, как в лихорадке.
— Сонь! Ляжь, — укладывает в свою постель. — Посмотри на меня! Дыши! Размеренно! Тебе нужно перетерпеть. Я сейчас позвоню знакомому врачу.
Хватаю его за штанину джинс.
— Стойте!
Дарницкий замирает с телефоном возле уха. Его глаза выглядят не менее болезненными, чем мои.
Я не могу произнести эти слова вслух, но он должен их прочитать в моём немом посыле.
— Сонь... Нет! Сейчас я вызову врача, — его глаза мечутся по моему полуобнажённому телу.
Удивительно, но в бреду моего сознания блуждает одна ясная мысль: если не сейчас, то больше никогда. Я уверена в этом и думаю, что он тоже. В другой ситуации мы никогда не сделаем этого.
Я не в своём уме, чтобы думать о моральных аспектах своего падения. Он — в трезвом рассудке, и поэтому не может отпустить себя. Решаю ему помочь.
— Это будет только раз, никто не узнает. Я клянусь!
— Нет! — кричит на меня со злостью. — Ты невменяемая! Ляжь и успокойся! — вырывает ногу из моего захвата.
Не могу! Начинаю плакать. Руки опять тянутся к развилке ног. Я не контролирую свои действия. Словно наблюдаю за происходящим со стороны.
— Что ты делаешь? — Дарницкий нагибается надо мной и выдёргивает руку из трусов. — Перестань...
Его голос ломается. Он запинается, глядя на мои мокрые пальцы. Они скользкие, я чувствую.
Александр Михайлович тяжело дышит и скрипит зубами, ноздри трепещут, как у его любимых жеребцов.
Иду ва-банк.
Впиваюсь пальцами в его волосы и тяну на себя что есть силы. И он мне поддаётся. Конечно же, поддаётся. Без его желания я бы не смогла его завалить — он слишком большой.