Опишу ниже небольшую картину охоты с борзыми, со всеми переживаниями и ощущениями, какие я перечувствовал во время моей счастливой юности, в родных местах на далёкой теперь от меня родине.
Тихий стук заставил меня очнуться от крепкого утреннего сна. В окно смотрела тёмная сентябрьская ночь. Быстро одевшись в тёплую верблюжью поддёвку и высокие сапоги и накинув бурку, я, стараясь не шуметь, вышел из тёплого спящего дома и, вздрагивая от сырости, направился в конюшню. Накрапывал мелкий осенний дождь, предутренний ветер гнал по небу низкие серые тучи. Над тёмными силуэтами усадебных построек стояла сырая и холодная осенняя ночь, кругом был серый мрак, и только из полуотворённой двери конюшни виднелся тусклый свет лампы. В полутьме в ней двигалась длинная тень кучера Алексея, моего кума и такого же, как и я, страстного борзятника. Он молча, неторопливыми движениями, седлал стучавших по земляному полу и фыркающих коней.
В конюшне тепло и приятно пахло навозом, кожей, сеном и лошадиным потом. Из глубины её шёл ровный хруст жевавших корм лошадей. Редкие постукивания копыт по дереву и позванивание удил были единственными звуками среди ночного молчания и окружавшего мрака.
На ворохе светлой соломы, доходящем почти до потолка, лежали борзые, нежно потягиваясь. Они явно нервничали, как всегда перед охотой, и следили за людьми блестевшими в темноте глазами. С верха соломенной кучи ко мне прыжками соскочила моя любимица красавица Ласка и, загремев ошейником, поднявшись на дыбы, лизнула меня в щёку.
С Алексеем мы почему-то говорили вполголоса. Сонный кучерёнок открыл нам ворота, и сначала я на моём кабардинце Черкесе, а затем Алексей выехали на двор по деревянному настилу, окружённые повскакивавшими на ноги борзыми. На дворе меня охватило ощущение непроглядной тьмы и мокроты холодного погреба. Непривыкшие ещё ко мраку глаза ничего не различали на вершок от собственного носа. Над мокрыми вершинами деревьев едва проглядывала цветная полоска неуютного осеннего утра.
Под ногами коней тяжко захлюпал раскисший от недельного дождя жирный чернозём дороги. Пока мы выезжали из усадьбы в поле по широкому проезду между двумя чёрными стенами деревьев, глаза постепенно стали различать предметы, и в первую очередь шею и уши коня. Когда мы выехали на большой шлях и остановились, над полями стояла мёртвая тишина и слышался лишь ровный шум мелкого, но частого дождя.
— Ну что, кум, куда сегодня двинемся? — спросил я Алексея, сошедшего с седла и собиравшего на своры собак.
— Да придётся, должно быть, по тимскому рубежу тронуться. Говорили мне надысь возчики, что спирт везли, будто видели они двух лисиц над оврагом.
У обыкновенного человека, почему-либо попавшего рано утром в осенние мокрые поля, тоскливо сожмётся сердце от печальной и унылой картины готовящейся к зиме природы. Бесприютно и жутко в чёрном осеннем поле тому, кто его не знает. Сырой тусклой пеленой придавили мокрую землю низкие облака, скучно и низко несущиеся над головой. Едешь в поле, не глядя на небо, и тебя охватывает и наполняет лишь шумный и неуёмный ветер осени. Гудит беспрерывно в ушах без устали, выдувая из головы все мысли и возбуждая тоску…
Далеко не то чувствует осенью псовый охотник. Грязная и мокрая осень — лучшая пора для охоты с борзыми, и из всех времён года в России я любил именно такую дождливую и сырую осень, с которой навсегда в моей памяти связаны жгучие ощущения звериной травли… Завернувшись в бурку и башлык, едешь без дорог, поперёк мокрых, нескончаемых полей, вдали от всякого жилья, и в ушах гудит несмолкаемая песня ветра, под которую вместо уныния проникаешься терпкой и суровой бодростью. Ноги коня то легко ступают по жнивью, то тяжело разъезжаются на жирной пахоте. Поматывая головами и фыркая, кони поднимаются на пригорок. На тугом натянутом ремне своры, позвякивая кольцами ошейников, рысят собаки, расчётливо и легко перепрыгивая препятствия. Вдали, в серой сетке дождя, виднеется конная фигура Алексея с широким серым пятном собак у ног лошади.
Сегодня мы без гончих в две своры ищем зверя «в наездку». Охота эта заключается в том, что охотники, разъехавшись на десятину расстояния друг от друга, шагом двигаются по одному направлению, осматривая все подозрительные ложбинки, межи и бурьян, где может залечь заяц. Подъехав к такому месту, охотник арапником или криком заставляет зверя сняться с места и травит его собаками.
До больших оврагов, места лисьего гнездования, мы ехали полчаса. Алексей двинулся по верху лохматой от бурьяна балки, я по низу, внимательно вглядываясь в размытые вешними водами бока оврага. Сквозь стальную синь голого и редкого дубняка, росшего по склонам оврага, была видна чёткая, словно нарисованная тушью на сером фоне, фигура Алексея, его коня и собак.
— Лисица… берег-и-и! — вдруг рявкнул он исступленным диким голосом и тяжело поскакал вдоль оврага. Под гору навстречу мне, скользя по мягкой земле, быстро спускалась красновато-тёмная с пушистым хвостом лисица. Легко перепрыгнув промоину, она кошачьими прыжками понеслась вдоль оврага. Я указал на неё собакам, закричал и спустил их со своры. Сбоку под обрыв, охватывая лису полукругом, неслись под гору три борзые Алексея, стараясь отрезать зверя от зарослей кустарника в конце оврага. Сам кум, не спускаясь вниз, скакал по верху, карауля выход лисицы из балки. Его конь, утопая в размокшей пахоте, далеко разбрасывал задними копытами огромные комья земли.
Лисица, вильнув под носом собак, выскочила из оврага и, сопровождаемая шестью борзыми, скрылась из моего поля зрения за его краем. Когда на тяжело храпевшем от усталости Черкесе я наконец выбрался наверх, лисица красной полоской мелькнула по пахоте. Сливаясь с землёй, плыли за ней в бурьянах собаки, а далеко сзади, полосуя нагайкой коня, скакал Алексей.
Глаза застилали слёзы, уши резал свист рассекаемого ветра, вспотевший конь остро пахнул потом. Пока я тяжело доскакал на покрытом клочьями мыла Черкесе до первых кустов березняка, ни лисицы, ни собак уже не было видно. Земля налипала на копыта, брызги грязи выпачкали с ног до головы мне лицо, одежду и лошадь.
Обогнув шагом лес, я неожиданно, к своей радости, увидел среди мокрого жнивья спешенного кума, нагнувшегося над тесной кучкой собак, звездой толпившихся на месте. Когда я подъехал к месту происшествия, потный и красный, как после бани, Алексей шёл мне навстречу, ведя в поводу дымящегося коня. С широкой торжествующей улыбкой он поднял за задние ноги огромную, почти чернобурую лисицу, с загнувшимся на сторону пышным и пушистым хвостом. Крутом лежали и стояли борзые, тяжело дыша, низко вывалив длинные языки…
Зимняя охота
Осень у нас в Курской губернии кончается железными сухими морозами. Застывшая в чугун грязь дороги сбивает подковы и перебивает пополам даже железные шины колёс. В это время устанавливается по дорогам так называемая «колоть», когда невозможно выехать ни на санях, ни на колёсах. На бурых полях и овсяных жнивьях начинают попадаться в это время необычные русскому полю фигуры верховых.
Жестокий холодный ветер не перестаёт дуть с севера через пустые почерневшие поля, сбивая последний лист, изгоняя последнюю птицу и наводя тоску на душу человека. Скотина больше не выгоняется в поле, оно опустело и обезлюдело, и только серые бурьяны на межах одиноко колышутся по ветру… Высоко в холодном воздухе тянутся на юг журавли; не спеша машут своими большими крыльями, вытянувшись один за другим треугольником.
По неизменной примете наших мест снег выпадает никак не позднее Михайлова дня, то есть к восьмому ноября.
Пусть даже накануне ещё ездили на колёсах, ночью «под Михайлу» обязательно ляжет зима. Проснувшись утром, повеселевший люд в светлом окне увидит густую, пушистую порошу. В незабываемую для меня осень 1910 года, которую я целиком провёл в родной усадьбе, после Михайлова дня холод стал крепчать, подвалило снегу, и на пушистых огородах и садах, через занесённые по маковку плетни весёлой мережкой протянулись лёгкие стёжки заячьих следов и аккуратная тропа лисицы. Высокими столбами стали над усадьбой и окрестными деревнями дымы, вокруг кучек рассыпанной по дороге золы закричали налетевшие к жилью грачи. Синей лентой потянулся из усадьбы в снежные поля санный путь зимней дороги.