Старый граф не мог долго уснуть. Ворочаясь с боку на бок, старик раскрыл рот, но вовремя спохватился. Граф задумался над жизнью, а вернее над её концом, который приближался с каждым днём. Желая оставить после себя хорошее посмертие, старый граф решил избавиться от вредных привычек. И начал, как он думал с самого легкого. Граф наивно думал, что перестать ругаться также просто, как начать материться. Да-да-да. Но граф был упрям. Он заказал себе копилку и, как только изо рта вырывались три буквы, бросал в копилку денежку. И сработало! Ирония в том, что один порок помог избавиться от другого. Жадность графа не знала границ. Старик отказывал себе во всем, что там говорить о других. Увидев, что за один день копилка забилась до отказа, старый граф начал контролировать, каждое слово. И всё бы хорошо, но проклятая мышь скреблась так громко, что не давала старику уснуть.
Серая мышка уловила запах сыра. Ветер ворвался в комнату, распахнув ставни. Граф встал с кровати и сделал шаг к ставням. Кот навострил уши. Мышка остановилась, но было уже поздно. Граф сделал второй шаг, как раз в тот момент, когда Мурчик бросился на мышку. Если бы Мурчик был набожным то, услышав, что граф сказал после того как упал, осуждающе закивал бы головой, сказав старушечьим голосом:
- Как не стыдно.
Но, Мурчик был атеистом, не знающим человеческого языка, зато на своём языке матерился, как библиотекарша, которой на ногу случайно упал Лев Толстой всеми четырьмя томами «Войны и мир». Но, граф не знал кошачий язык. Поэтому, наступив Мурчику на хвост, услышал только три безобидные буквы:
- Мяу!!! – прокричав которые, кот бросился на серую мышку.
Но, увы. Момент упущен. Мышки трижды успела забиться в норку. Мурчика надолго не хватило. Уставившись носом в норку, кот, нервно подергав хвостом, сдался, и пошел почивать на перину хозяина набитую лебяжьим пухом.
Но, этот сладкий запах сыра.
Став на карачки, граф, глубоко вдохнул, но вместо выдоха закашлялся, как подавившийся кот. Выхаркнув шерсть Мурчика граф, дал себе слово успокоиться и бросить в копилку денежку. Граф встал. Обул тапки, после чего разбил копилку сопровождая, сей акт гнева такой громогласной триадой, что не нужно знать человеческий язык, чтобы осуждающе закивать головой.
Стёпка, совратитель женских сердец битый час ждал кухарку. Зинаида была не знатных кровей но, цену себе знала. Степан, служил главным конюхом его высблагродья. Белые кудри, голубые глазки, белоснежная улыбка, как устоять женскому сердцу. Зинаида была единственной женщиной, которая не просто сказала:
- Нет! – а еще огрела красавчика сковородкой по башке, оставив на лбу ловеласа красный знак.
На это Стёпка лишь улыбнулся и ушёл в длительную осаду.
Сердце женщины непреступная крепость. Но, даже сердце Зинаиды дало слабину. Стёпка лазил к ней в комнату по ночам. Подкарауливал во дворе с букетом ромашек. А однажды дождливой ночью запел под окном.
Тут Степан чуток перебрал. Единственным недостатком, которым мог похвастаться Степан, так это полным отсутствием слуха. Зинаида затыкала уши. Собаки подняли лай. Кухарка не выдержала, и с криком распахнула ставни.
- Что это такое!
Стёпка расплылся в улыбке, и ответил своей возлюбленной:
- Серенада.
- Не надо! – крикнула Зинаида и захлопнула ставни.
Степан запел так жалобно, что собаки перестав лаять, подвывали несчастному в любви.
Зинаида закатила глаза. Тяжело вздохнула и выдохнула. Открыла ставни, и назначила свидание на кухне ровно в полночь.
- Сегодня? – надеялся Степан.
- Завтра.
- Завтра плохой человек.
Зинаида громко захлопнула ставнями.
Степан запел. Собачий хор взял высокую ноту. Ставни распахнулись и на голову Степана вылили ведро помоев.
- Ну, завтра так завтра.
Во дворе брехала собака.
Не в силах больше ждать, Степан, хотел было ринуться в комнату кухарки но, дверь кухни скрипнула. Возбужденно дыша, Степан крался туда, где шуршали. Стёпка подкрался сзади к силуэту. Отработанным движением сорвал ночную рубашку. И, без всякой романтики бесстыдно запустил руки туда, куда низзя.