— Да нет, — грустно усмехнулся Гарри, опуская голову. — Ты сказал правду.
Некоторое время мы сидели подальше друг от друга, отвернувшись в разные стороны, и не обращая внимания на упавшую мантию, а потом — тихий голос Поттера, на грани шепота, вывел меня из задумчивости.
— Малфой! — я обернулся через плечо, чтобы снова увидеть сожаление в его глазах, и почувствовать на плече едва ощутимое касание, такое легкое, что я решил, будто мне померещилось. — Это правда? Ты тогда действительно пострадал? Гермиона тогда сказала, что Грюм… ну, то есть лже-Грюм, что он мог тебя покалечить, но мы не придавали этому значения. Все решили, что ты отделался легким испугом. Но ведь тебя не было тогда в Больничном крыле…
— Поттер, а ты вообще часто видел Слизеринцев в Больничном крыле? — горько отозвался я. — Мы там оказываемся только тогда, когда туда отправляют с опасной травмой с урока, или с квиддичного матча. И то не всегда. Обычно слизеринцев лечит Снейп. А уж тогда… Я и так был достаточно унижен — неужели я должен был еще бежать в Больничное крыло с воплями, что меня превращали в грызуна, и теперь мне нужно лечение?
— Я не знал, — виновато сказал он, и теперь я понял, что его рука на моем плече мне не мерещится. — Я правда не знал. Мне очень жаль.
— Да при чем здесь ты, Поттер! — фыркнул я. В тот момент я готов был сказать все, что угодно, лишь бы согнать с его лица эту чертову жалость. — Я сам нарвался тогда — а впрочем, чего было ожидать от чокнутого Пожирателя, который прикидывался двинутым аврором.
— Грюм не двинутый! — воспротивился Поттер. Я закатил глаза.
— Ну естественно. Грюм не двинутый, Люпин вообще ангел во плоти, а Хагрид — кроткая балерина! Может, и Амбридж тоже оправдаешь? Хотя нет, вряд ли она состоит в Ордене Феникса.
— Откуда ты знаешь об Ордене? — напрягся Поттер.
— Поттер, я тебя умоляю! Даже первокурсники знают об Ордене. А меня он взял под свою защиту, так что…
— Так что ты мог бы проявить побольше уважения к людям, которые тебя защищают! — сердито рявкнул он, рывком отдернув руку. — Какой же ты все-таки гад, Малфой. И как я мог забыть, за что именно ненавидел тебя все это время?
Черт. Кажется, мне саданули кинжал под сердце? Нет? Тогда, боггарт подери, почему мне так больно? Я прикусил губу, и усилием воли собрал остатки своей малфоевской гордости.
— Отлично, Поттер, — почти выплюнул я, отодвигаясь от него настолько, насколько позволяла крохотная площадка. — Просто великолепно. Значит, вещи не всегда такие, как кажутся? Значит, ты думаешь, что раз уж я не на стороне Волдеморта, то обязан пятки лизать вашим Орденским? — кажется, я впервые без всякого страха назвал Темного Лорда по имени, но меня это совершенно не заботило. — Я, кажется, не настолько им обязан, чтобы пресмыкаться перед ними, и не сметь иметь собственное мнение! И вообще… — я почувствовал, как горло перехватывают непрошенные слезы, и заткнулся, мечтая об одном — только бы не разреветься, как какая-нибудь девчонка! — Да пошел ты, Поттер! — выдал я напоследок, и, отвернувшись, уселся почти на краю площадки, уставившись в темноту внизу.
Слезы все-таки полились, и я благословлял судьбу, что давным-давно научился плакать беззвучно, без всхлипов и шмыганья носом. Со стороны, не видя мокрых дорожек на моих щеках, невозможно было определить, что я плачу — я просто сидел, позволяя слезам течь по моему лицу. Поттер за моей спиной, кажется, не двигался, потом зашевелился, но не подошел, как я где-то в глубине души надеялся, и не попытался снова заговорить со мной. Ну и к Волдеморту его! Можно подумать, мне так нужна его долбанная дружба и доброе отношение! Жил без этого шесть лет, и дальше проживу!
Становилось все холоднее, по мере того, как ночь вступала в свои права. То ли я просто остывал, то ли и вправду холодало, но скоро я уже с трудом сдерживал дрожь, сидя на голых камнях, и прижавшись к каменной стене. Тонкий пуловер действительно совсем не спасал от холода, и я поминутно поеживался, обхватив себя руками, и пытаясь хоть как-то удержать оставшиеся у меня крохи тепла. Внутри меня росла обида, сродни той первой, совсем детской, после того как Поттер отказался пожать мне руку в поезде. Слезы продолжали течь, и я не вытирал их, не желая дать ему понять, что со мной происходит. Хотя, этот чурбан, наверное, вообще не обращает на меня внимания — может, он вообще уже спит!