Было даже в какой-то степени смешно заниматься этим вот так — в пустой классной комнате, сбежав от друзей и огнеопасного старшего братца, и понимая, что на все — про все у нас максимум минут двадцать, пока нас не начнут искать. Прошлой ночью все было совсем не так — можно и нужно было не торопиться, продлить процесс и проявлять максимум сдержанности, — но приходилось признать, что была своя прелесть и в том, как мы делали это сейчас. Почти не соображая, что творим, мы оказались на широком дубовом учительском столе, на кое-как расстеленной мантии — и я даже не задумался, ее это мантия, или моя. Непрерывно целуясь, мы почти с боем освобождались от одежды, путаясь в рукавах, пуговицах и галстуках, и едва помня о том, что потом надо будет привести себя в приличный вид. Обычно — да еще вчера! — я гордился своей выдержкой и способностью сохранять ясный рассудок вплоть до самого конца — но сейчас меня едва хватило на торопливые чары контрацепции, прежде, чем мне окончательно снесло крышу. Я оказался в ней одним движением, и замер, с трудом сдерживая себя, чтобы не начать двигаться, пока девушка не расслабилась немного. Колотившая меня дрожь унялась, я снова поцеловал Джинни, одновременно начиная медленно двигаться внутри нее, и чуть не сошел с ума, почувствовав ответное движение. Ни с одной девушкой раньше я не чувствовал ничего подобного — и дело было не только в физических ощущениях. Это был непередаваемый коктейль из ощущений и чувств, пьянящий и обжигающий, заставляющий забыть все — школу, войну, родителей, друзей, и даже самого себя! — словом, все, кроме одного — хрупкого тела любимой девушки в моих объятьях, выгибающегося навстречу моим прикосновениям. Поначалу я еще как-то пытался сдерживать нарастающий темп, но куда там! Собственное тело не поддавалось никакому контролю… Джин обвивалась вокруг меня, как плющ, с равным энтузиазмом встречая каждое движение, выгибаясь навстречу, и шепча припухшими от поцелуев губами мое имя, в те мгновения, когда я переставал ее целовать.
Естественно, при таком накале, помноженном на юношескую горячность и пыл, мы не продержались долго. Раньше мне всегда приходилось оттягивать собственный финал, чтобы доставить удовольствие партнерше, но с Джинни все получалось спонтанно — и той ночью, и сейчас. Мы достигли вершины одновременно, дрожа, стискивая друг друга в объятьях, и мешая беспорядочные стоны с признаниями в любви.
Помня о том, что даже покрытый мантией, стол все же куда жестче, чем даже растянутая на полу толстая шкура, на которой произошел наш первый раз, не говоря уже о кровати, я снова оперся локтями и коленями, чтобы облегчить вес своего тела. Однако Джин, кажется, это не устраивало — девушка потянула меня на себя, прижимаясь ко мне, притягивая ближе, и утыкаясь лицом в мое влажное от пота плечо. Ее губы шевельнулись, и как мне показалось, это не было простым поцелуем, или лаской, — она что-то говорила, но я не разобрал слов.
— Джин, лучше сказать хотя бы шепотом, если ты хочешь, чтобы я хоть что-то услышал, — выдохнул я, все еще не восстановив до конца дыхание. Она, то ли хмыкнула, то ли всхлипнула, и лишь крепче обвила меня руками.
— Не хочу возвращаться, — приговорила девушка, откидывая голову и утомленно вздыхая. Чуть приподнявшись, я заглянул ей в лицо и нежно поцеловал припухшие губы.
— Да я, в общем, не против, — хмыкнул я, когда поцелуй закончился. — Но думаю, твоему братцу это не понравится.
— О, так теперь уже ты хочешь скрывать наши отношения? — склонила голову на бок Джинни, бросив на меня лукавый взгляд. Я в ответ скорчил рожу.
— Одно дело — не скрывать отношений, а другое — голышом отбиваться от твоего разъяренного брателло, — фыркнул я. Джинни захохотала.
— Ой, ой, представляю себе эту картину! — всхлипнув от смеха, выдавила она. — Если Рон в сам момент действия ничего и не поймет, то потом его от одних воспоминаний удар хватит!
— И не жаль тебе родного брата? — включился в игру я, тоже не в силах сдержать смех, оказавшийся очень заразительным.
Впрочем, веселье наше оказалось недолговечным. Несмотря на всю напускную браваду, мы оба понимали, что оставаться здесь рискованно, и объявлять о наших отношениях вот таким образом — чуть ли не худший из возможных вариантов. Хочешь — не хочешь, пришлось вставать, отыскав палочки, накладывать друг на друга очищающие чары, и начинать одеваться, то и дело прерываясь на поцелуи и ласки, но уже не отчаянно-страстные, а полные нежности и любви — как бы мне хотелось надеяться, что взаимной! Держу пари, в момент экстаза я опять высказал ей свои чувства, но Джин, как и в прошлый раз, не восприняла их всерьез: да будь прокляты эти дурацкие дамские романы, которые читают чуть ли не все девушки в период полового созревания, и где черным по белому написано, что не стоит верить тому, что говорит партнер во время секса! Не то, чтобы я сам их читал, просто как-то одна из моих пассий упоминала об этом. Как бы там ни было, возможно, отчасти это и было правильно, но не в отношении меня! Я ни одной из своих предыдущих любовниц не говорил ничего подобного, даже Эми и Сафи — а это кое-что значит. Насколько бы я ни терял голову, это не значило, что я готов был нести всякую чушь — скорее, просто ослабевал внутренний контроль, благодаря которому я медлил признаться ей в обычных обстоятельствах. Хотя, я был вынужден признать, в данном случае такая сдержанность была, пожалуй, только помехой. В конце концов, причин сомневаться в себе у меня не было — я вообще не склонен был колебаться и по тысяче раз оценивать — переоценивать свои чувства. Это скорее было прерогативой более «положительных» личностей, чем я, которые боялись ошибиться и обидеть партнера. Как слизеринец, я мог быть более хитер, коварен и расчетлив, однако, именно в силу этой расчетливости, я хорошо знал, чего хочу. Я прекрасно понимал, что Джинни одна значит для меня несравнимо больше, чем все мои предыдущие девушки вместе взятые, что я уже не могу представить себе жизни, где не будет ее, и что… Проклятие, да я действительно люблю ее!