Я мог бы болтать с ним всю ночь напролет — тем более, что сам Сириус, по его словам, выспался на год вперед, и теперь хочешь — не хочешь, вынужден будет какое-то время бодрствовать. Однако по его осунувшемуся лицу уже снова скользила тень усталости, под глазами залегли синяки, и я понимал, что даже если он не сможет уснуть, крестному все равно необходим отдых. Да я и сам, признаться, с трудом заставлял себя сдерживать зевки. Теперь, когда напряжение и тревога за его судьбу отступили, а горе и боль от «измены» Блейз и «предательства» Драко развеялись без следа, я чувствовал себя так, словно могу проспать неделю. И ведь при всем при том, было еще совсем не так уж поздно — часы где-то за стеной пробили полночь, — и только тут я вдруг каким-то рывком сообразил, что это же, боггарт побери, Рождественская полночь! Улыбнувшись крестному, я поздравил его с Рождеством. Конечно, времени у меня было мало, но я приготовил ему подарок — правда, он сейчас в Башне, среди подарков остальным, и его доставят только завтра с утра, но это ничего, это ведь традиция!
Дверь палаты тихонько скрипнула, впустив Люпина — надо же, а я и не заметил, когда он уходил… Удостоверившись, что Сириус более-менее в порядке, насколько это было возможно в его состоянии, он сообщил мне, что поскольку все равно присутствующие не спят, директор принял решение устроить небольшое празднование Рождественской ночи, в котором Сириус тоже сможет принять участие после того, как его осмотрят мадам Помфри и профессора. Заверив крестного, что буду поблизости, я встал, потянулся всем телом, и вышел из палаты.
Да уж, ТАКОГО веселого Рождества у меня даже за годы учения в Хогвартсе еще не было. В принципе, мы вроде бы не устраивали ничего сверхъестественно веселого — никакого разгула, да и особенного празднования тоже. Мы просто собрались все вместе, и болтали, смеялись, рассказывая друг другу забавные истории и шутки, попивая легкий имбирный эль, и закусывая шотландским печеньем, вроде того, каким угощала меня однажды на пятом курсе МакГонагалл. Очаровывало само ощущение единства, со всеми, даже с мрачным и язвительным, как всегда, Снейпом, то и дело бросающим неприязненные взгляды на Сириуса, которого из палаты мадам Помфри выпустила только в кресле-каталке. В первый момент крестный пришел в ярость, услышав ее предложение, но потом был вынужден согласиться, что не в том состоянии, чтобы передвигаться самостоятельно. Всё, абсолютно всё — ну, возможно, кроме необычного внешнего вида Блейз, к которому я так и не смог привыкнуть, хоть и старался, — казалось уместным и естественным. И то, как спокойно, доброжелательно общается со Снейпом Люпин, как держатся за руки Рон и Гермиона, а Дамблдор в своей обычной манере любезничает с мадам Помфри, и даже то, как переглядываются, улыбаясь друг другу, Джинни и Малфой.
Не обошлось и без забавных казусов — чего стоило только одно выражение лица Сириуса, когда я представил ему Драко как своего друга, и человека, которому несколько раз обязан жизнью, и которому несколько раз спасал жизнь сам. Крестный недоверчиво покосился на Малфоя, потом, почему-то, — на Снейпа, — потом внимательно посмотрел на меня, словно желая убедиться, что я в здравом уме.
— Гарри, поправь меня, если я ошибаюсь, но этот парень — это ведь Драко Малфой, сын Люциуса Малфоя, не так ли? — спросил он.
— Ну да, — кивнул я.
— Того самого Люциуса Малфоя, который — правая рука Волдеморта? Который подкинул Джинни дневник Тома Риддла? Который отвечал за ту операцию в Министерстве, и всячески пытался отобрать у тебя пророчество?