После этого разговора, настроение у меня несколько поднялось, хотя его и омрачали кое-какие невеселые мысли. И не последней из них оставался шестой крестраж, о котором до сих пор ничего не удавалось выяснить. Действительно ли это реликвия Рейвенкло, или же Волдеморту не удалось ее найти, и он использовал что-то еще вместо нее? И если да — то что это могло бы быть?
Pov Драко Малфоя
Скользнув невидящим взглядом по верхушкам зазеленевшего Запретного Леса, я подставил лицо свежему весеннему ветерку, и, поведя плечами, чуть изменил позу. Я сидел на широком парапете Астрономической башни, прислонившись спиной к установленному на нем планшету для Мерлин знает каких астрономических наблюдений и вычислений. Дни и ночи, часы и минуты — время теперь тянулось для меня невыносимо медленно, словно вода, которая просачивается по капельке из неплотно завернутого крана. С момента похищения Джинни прошло ровно две недели, пять дней, двадцать один час и тридцать одна минута. Хотя, насчет минут это все-таки приблизительно — естественно, до таких подробностей вычислить время мне не удалось, да я и не стремился. С тех пор мы так и не получили никаких вестей относительно ее местонахождения, и только лишь стрелка часов в доме ее семейства утверждала, что девушка все еще жива.
Как же я устал, Салазар-основатель, просто непередаваемо. Устал от бесконечных назойливых расспросов о том, как я себя чувствую, и все ли со мной в порядке, от настороженных, полных сочувствия взглядов Блейз, Поттера и Грейнджер, от молчаливого нейтралитета, который поддерживал Рональд и от озабоченно-встревоженных взглядов учителей. От бесконечных целебных и укрепляющих зелий, которыми чуть ли не силой пичкал меня крестный… Но больше всего я устал от самого себя. От той бесконечной ледяной пустоты, от холода и безразличия, что поселились в моей душе вот уже почти три недели назад, и казалось, воцарилась в ней навечно. Не было ни сил, ни желания бороться, да и откуда им было взяться? В холодной пустоте неоткуда было возникнуть эмоциям, которые одни только и могли дать толчок, необходимый для того, чтобы все сдвинулось с мертвой точки.
И при этом мой ум работал четко и ясно, я прекрасно осознавал то, что происходило вокруг, мог спокойно и логически рассуждать, не жаловался ни на память, ни на сообразительность. Вот только не было желания делать с этим хоть что-то. Странное дело: пока Джинни была здесь, в школе, рядом со мной, пока я мог пусть хотя бы раз-два в день видеть ее — это вроде бы и не имело значения. Я занимался учебой и своими обязанностями, и мог даже игнорировать ее, как до прошлого квиддичного матча — правда, не намеренно, но все же…
Но теперь… одна мысль о ней, одно упоминание ее имени, и…
Но нет, шаблонные реакции, взятые из слезливых романов, не подходили к моему случаю. Мое сердце не сжималось, не екало и даже не обливалось кровью при воспоминании о Джинни. Не было эмоций и сожалений. Просто ледяная пустота, царившая в душе, вдруг начинала звенеть сотнями крохотных ледяных иголочек, грозя в клочья разодрать и рассудок, и сознание, и все то немногое, что еще оставалось от моего прежнего «Я»…
Наверное, если рассуждать трезво, все это было более, чем странно. Ведь как ни крути, при всей моей любви, влюбленности и увлеченности рыжеволосой гриффиндоркой, она была совсем не единственным смыслом моего существования, и не одна она занимала значительное место в моем сердце. Ведь я же любил родителей, Блейз и Северуса, да, Гриндевальд побери, даже Поттера! Так почему сейчас все сразу, одним махом перестало иметь значение?
Возможно, дело было еще и в подспудном осознании вины? Даже в мыслях я не назвал бы это «чувством» — ничто из того, что я испытывал, не заслуживало столь громкого названия. И все-таки, я понимал, что где-то в подсознании я обвиняю себя в том, что позволил этому случиться. Джинни похитили у меня на глазах, а я ничего не смог сделать, чтобы помешать этому. Одна только эта формулировка заставляла ледяные иголочки внутри меня превращаться в ледяные ножи, так что, видимо, она была недалека от истины.
В последние дни я полюбил оставаться один и бродить по дальним школьным коридорам, где редко когда можно было встретить других учеников, или подниматься на Астрономическую Башню, распугивая влюбленные парочки, облюбовавшие это местечко с незапамятных времен. Наверное, опять же, определение «полюбил» было не совсем верным — просто в одиночестве я чувствовал себя комфортнее. Любое постороннее вмешательство в мое личное пространство вызывало глухое раздражение, и это было чуть ли не единственной оставшейся у меня эмоцией, хотя, честно говоря, мне и на нее было наплевать. Большую часть нагрузки старосты с меня сняли — Блейз полностью занялась дополнительными уроками зельеварения с первокурсниками, а ежедневные проблемы факультета, с которыми я обычно разбирался, решать взялся лично Снейп. Уроки я посещал исправно, без пропусков, а домашнее задание делал по ночам. Все равно в теперешнем своем состоянии я почти не нуждался во сне — мне хватало нескольких часов. Да я и не спал толком, просто ложился, закрывал глаза, и проваливался все в ту же ледяную пустыню, которой, казалось, не было ни конца, ни края. По звонку будильника я открывал глаза, не ощущая себя ни бодрым, ни отдохнувшим, и только лишь логически осознавал, что тело получило необходимый физический отдых. На завтрак, обед и ужин я ходил исправно, без понуканий, но ел мало, и не особенно обращая внимание на то, что именно попадает в рот. Еда не лезла в глотку, и я с трудом мог проглотить хоть несколько кусочков, но, кажется, этого было достаточно. Квиддичные тренировки я тоже проводил регулярно, особенно в преддверии матча, но летал, честно говоря, так себе — игра тоже перестала меня интересовать…