— Вы сказали, я — полукровка, воспитанный маглами, — сказал я, внутренне сам удивляясь, откуда столько горечи в моем голосе? — И вы правы, это так и есть. Но вы понятия не имеете, ЧТО это были за маглы, и каким было их воспитание! Да они НЕНАВИДЕЛИ магов, само волшебство, и вообще все, что связано с нашим миром! Они считали нас ненормальными, уродами! И когда я к ним попал, они решили попытаться, как говорил дядя Вернон, «выбить» из меня эту «ненормальность»!
— Как?… — по виду профессора, можно было предположить, что у него перехватило дыхание, но меня уже «несло», и остановиться я не мог, да и не собирался. Желание высказать все, что наболело, перекрыло и голос здравого смысла, и все остальное.
— «Как?» — фыркнул я. — Маглам известно не так уж много способов это сделать. Дядя полагал, что если держать меня в ежовых рукавицах, регулярно пороть и нагружать работой так, чтобы у меня не оставалось свободного времени — то вероятно, это поможет воспитать из меня нормального человека. Вплоть до одиннадцати лет, пока не пришло письмо из Хогвартса, моей комнатой был чулан под лестницей! Что такое игрушки и как в них играть я знал только потому, что видел, как это делают мой кузен и его приятели! А сам мог «поиграть» только с половой тряпкой или губкой для посуды — как только подрос достаточно, чтобы суметь удержать их в руках! И знаете еще что? Мне с самого детства внушали, что я ненормальный, урод, недостойный не то, чтобы любви, но и даже доброго отношения! Меня заставляли чувствовать себя обязанным за каждый кусок хлеба и каждый предмет одежды, который я получал, хотя мне и доставались только обноски кузена! Да я за десять лет не услышал от них ни единого доброго слова!
Сам не знаю, что заставило меня остановиться и замолчать. О, мне было еще, что скзать — да хотя бы то, что я всегда мечтал, что у меня есть хоть какие-то родные помимо Друслей, которые могли бы забрать меня у них. Которые бы любили меня… Или хотя бы относились ко мне по-доброму! Да кто угодно был бы в этом лучше Дурслей… Отвернув от старшего Поттера голову, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться — но это не помогло, только в горле встал комок, и я с ужасом понял, что еще немного — и сорвусь в настоящую истерику, с воплями, слезами и причитаниями. Я вскочил, отодвинув стул так резко, что тот чудом не грохнулся.
— Мне пора, простите, — выпалил я, не глядя на профессора. — Спасибо за завтрак.
Кинув на стул салфетку, лежавшую на коленях, я ринулся к выходу, но далеко не ушел. Почти одновременно с тем, как я взялся за ручку двери, мне на плечо легла тяжелая рука, останавливая и разворачивая лицом к Джареду. Моя неуверенность в себе и чувство неловкости куда-то делись, и я встретил его взгляд, не отводя глаз, хотя и не ощущая больше желания бросать профессору вызов. Буквально мгновение мы переглядывались, а потом он вдруг с силой притянул меня к себе и крепко обнял. В первый момент остатки гнева всколыхнулись во мне, принуждая попытаться вырваться, но я не стал, хотя и не ответил на объятье. Вместо этого я ограничился тем, что прислонился лбом к плечу Поттера-старшего и закрыл глаза, усилием воли подавляя охватившую меня дрожь.
— Простите, — сказал я наконец, взяв себя в руки и отодвигаясь. Странно, но теперь он выпустил меня без возражений. — Я… Мне не стоило высказывать вам все это. В конце концов, вы ничего не знали, и вообще, вы не обязаны…
— Ты ошибаешься, Гарри, — возразил Джаред, внимательно вглядываясь в мое лицо взглядом, в котором смешивались одновременно острая жалость и тяжелое чувство вины. — Незнание не освобождает от ответственности, и это верно не только в отношении законов. Как бы я ни относился к браку своего сына, после его смерти я, все равно, обязан был хотя бы поинтересоваться, как живет мой внук. Я мог не вмешиваться в это сам, но хотя бы отправить человека, чтобы он проверил, что ты в порядке и ни в чем не нуждаешься. Вместо этого я заперся в поместье и лелеял свое горе и напрасную обиду… — Я не ответил, не очень уверенный в том, что сказать. Утешать его было бы… как-то неестественно. Я вовсе не ощущал в себе способности к всепрощению — но в то же время, должен был признать, что и особенной злости к нему уже не чувствую. Джаред вздохнул и снова поднял на меня виноватый взгляд. — Я… не могу изменить прошлое, — негромко сказал он. — Но в моих силах — и в твоих, конечно, тоже, — повлиять на будущее. Я… Я хотел бы официально объявить о нашем родстве, и по закону признать тебя своим внуком и наследником. Если ты не против, конечно.