Мэтр Лавуазье взмахом палочки придвинул деревянный табурет и уселся, склонившись над девушкой с видом профессионала. От откровенного взгляда, которым он окинул ее, у меня, казалось, зазвенело в ушах — а когда его ладонь по-хозяйски начала щупать ее живот, в то время как другая рука с палочкой водила над ее телом, я не выдержал, и вскочил.
— Сидеть! — взвизгнул зельевар, бросив на меня панический взгляд, и даже пустив петуха. — Не смей… — пробормотал он, наставив на меня палочку. — Сядь и не шевелись, petit monstre (фр. «маленькое чудовище», «разбойник»)! Я знаю, ты силен в своей Родовой Магии… но с моим зельем тебе не справиться… — забормотал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Не шевелись, — повторил он и судорожно облизнул губы.
Сидеть на месте, неподвижно, словно статуя, в то время как этот жирный зельевар практически откровенно лапал мою девушку — всего сквозь один-единственный слой ткани, пусть она и была сколь угодно плотной! — было просто выше моих сил. Особенно зная, что треклятое зелье не дает Джин даже шанса на сопротивление. Мэтр, казалось, решил, что благодаря зелью приказа будет достаточно, чтобы удержать и меня на месте, и спокойно вернулся к прежнему занятию. Ну, правду сказать, если бы не его откровенный взгляд, которым он практически раздевал Джинни, этот его «осмотр» мало чем отличался бы от той же процедуры в исполнении, например, мадам Помфри. Заклятия диагностики, движения палочки — да и даже прикосновения его руки, приходилось это признать, были вполне профессиональными. Но этот взгляд… да только за это мне хотелось в порошок его стереть на месте — и будь у меня возможность воспользоваться магией, я бы это сделал, начихав и на стража, и на то, что за убийство мне светил Азкабан.
Тем временем Лавуазье, довольно хмыкнув, опустил палочку, нарочно не убирая руку с живота Джинни, и, потянувшись за кубком, поднес его к ее лицу.
— Ну же, Джиневра, chйri, будь послушной девочкой, — проворковал он таким тоном, что моя кровь снова закипела от гнева, и я, не помня себя, вскочил на ноги. Ну, точнее, попытался вскочить. Уроки Северуса не прошли даром, — теперь я знал, что крестный был прав, и зелью Покорности можно сопротивляться, но получалось это куда медленнее, чем хотелось бы. Я смог подняться с кровати вопреки приказу — но двигался еле-еле, словно увязшая в меду муха. И все же с такой позиции я лучше видел, что происходит. Джинни, одарив зельевара убийственным взглядом, приподнялась, взяла из его рук кубок и выпила содержимое с нескрываемой гримасой отвращения, нарочито содрогнувшись, — а потом, вместо того, чтобы вернуть его Лавуазье, с силой отшвырнула в сторону. После этого воля, казалось, покинула девушку: она снова откинулась на диван и отвернула голову, избегая и его, и моего взгляда.
Неодобрительно поцокав языком, Лавуазье призвал кубок, наложил на него очищающее заклинание и поставил обратно на столик. После чего снова повернулся к Джин, и опять взял палочку наизготовку. Собрав все силы, я сделал шаг вперед. Мне казалось, что стоит начать — и дело пойдет веселее, но не тут-то было. Каждое следующее движение давалось ничуть не легче предыдущего. Мэтр, тем временем, наложил на свою «пациентку» что-то вроде постоянного диагностического заклинания, отложил палочку — и… его ладони беззастенчиво накрыли грудь девушки, чуть массируя, в чересчур чувственном для осмотра ритме. Его лицо и маслянистый блеск в глазах яснее ясного говорили: эта часть — его личная инициатива. Джинни резко повернула голову, одарив зельевара взглядом, полным такой искренней ненависти, что сам Волдеморт мог бы удавиться от зависти. А я… для меня это стало последней каплей.
Впоследствии, когда я пытался вспомнить последовавшие за этим события, в моей голове проносился калейдоскоп картинок, которые мне никак не удавалось связать в последовательное воспоминание. Я помнил пухлые ухоженные руки Лавуазье на белой ткани рубашки Джинни — странно, они были совсем не похожи на руки Северуса, вечно покрытые ожогами и шрамами от работы с опасными ингредиентами. Помнил неспешный ритм, с которым они двигались, помнил ее ненавидящий взгляд — и собственное отчаянное бешенство. Внутри меня будто бы щелкнул переключатель. Следующая картинка — перекошенное лицо мэтра, уже валяющегося на полу у моих ног, вместе со своим табуретом. У меня ощутимо болел кулак: костяшки пальцев были разбиты почти что в кровь, но я не обращал на это внимания. О магии я тоже не думал в тот момент, готовясь просто банально запинать француза до смерти. Затем — словно вспышка — испуганное лицо Джинни, а в следующее мгновение меня настиг Петрификус Тоталус, наложенный стражем-Пожирателем, о котором я, как-то между делом, совсем забыл. Даже странно было получить заклятие от такого громилы — скорее от него можно было ожидать удара кулаком. Впрочем, и он не заставил себя ждать, как только Пожиратель в два шага приблизился ко мне — удар в живот швырнул меня обратно на кровать, вышибив, казалось, заодно и воздух из легких.