— Идиот! — завизжал Лавуазье, вскакивая на ноги. К моему удивлению, обращался он к Пожирателю. — Какого черта, каким местом ты думаешь!? Merde! Лорд шкуру спустит с нас обоих, если с головы этого мальчишки упадет хоть волос! Если он во вторник окажется неспособен выполнить то, что от него требуется, нашей судьбе никто не позавидует…
— Ай, бросьте, мэтр… — пробасил тот. Голос казался незнакомым, а впрочем, мне было не до того. Я фиксировал его слова лишь краем сознания, стараясь хоть как-то избавиться от разливающейся от места удара по всему телу боли. — Ну, поколбасит мальчишку маленько, велика беда… ничего ему не сделается. И вообще, вам ли волноваться! Да с вашими зельями и у мертвого встанет, не то что у молодого парня…
— Merde! Кругом одни кретины! — выругался мэтр, отыскивая на полу свою палочку и бросая раздраженный взгляд на Джинни.
К тому времени боль у меня в животе несколько унялась, — не совсем, но, по крайней мере, теперь я хотя бы мог дышать. Вдвоем с незадачливым охранником, наши мучители уложили меня в середину кровати, устроив поровней. Воспользовавшись тем, что я все еще обездвижен, Лавуазье слегка трясущимися руками взял с подноса небольшую колбочку — стоявшие рядом с ней задребезжали и зазвенели, пока он вынимал ее, — и, откупорив, влил содержимое мне в рот, приподняв мою голову и игнорируя убийственный взгляд, которым я попытался его пронзить. Глотать я упорно не собирался (не говоря уже о том, что, находясь под Петрификусом, и не смог бы, даже если б и захотел), но мэтр умело запрокинул мне голову и помассировал горло, помогая жидкости просочиться в пищевод. Я рефлекторно глотнул, почти не ощущая слабого, чуть вяжущего вкуса. Снова зелье Покорности…
— Вот, вот так, вот, молодец, ты мой хороший мальчик… — проворковал Лавуазье тем же тоном, которым говорил с Джинни. Его лицо приблизилось к моему, так что я мог чувствовать сладкий до приторности «аромат» его одеколона. Мэтр окинул меня оценивающим, испытующим взглядом, и…мне это померещилась? В его глазах снова загорелся похотливый огонек, взгляд из оценивающего стал… откровенным? Я бы сказал, скорее сальным. Казалось, его глаза прямо-таки «раздевают» меня самого, точно так же, как несколько минут назад «раздевали» Джинни. В первый момент мне было трудно вообще поверить в то, что все это — не игры моего разгулявшегося воображения. Отрезвляло только то, что раньше я не замечал за собой подобных извращеннических наклонностей… Лавуазье плотоядно облизнул губы — и все сомнения окончательно отпали. Я невольно содрогнулся от отвращения. Казалось, моя эскапада не только нисколько не разозлила француза, но и наоборот, даже сделала в его глазах… привлекательным? Кажется, парни и девушки возбуждали его в равной степени! Гомосексуальные отношения я в принципе не переносил (по крайней мере, применительно к себе самому), а этот человек вызывал у меня неприязнь даже БЕЗ мыслей о сексе. Впрочем, не сомневаюсь, мэтра мое отношение к нему ни капли не заботило: его руки уже ощупывали меня — пока еще не больше необходимого, но каждое прикосновение, казалось, содержало в себе если не обещание, то по меньшей мере намек…. Сам не знаю, почему, но сексуальный подтекст чудился мне в каждом его действии, даже самом мимолетном, и я не мог избавиться от нарастающей внутри тошноты, вызванной отвращением. Несколько раз ощутимо нажав на мои ребра раскрытой ладонью, француз вдруг словно вспомнил о чем-то и убрал ее. — Джиневра, на сегодня достаточно, можете одеваться, — сказал он, обернувшись к Джинни через плечо. — А мне пора заняться вашим молодым человеком…
Подобного унижения я, наверное, не испытывал еще никогда, даже на четвертом курсе, во время достопамятного превращения в хорька. Этот мерзкий французский хлыщ, казалось, лапал меня ничуть не менее откровенно, чем Джинни, — и все это не снимая петрификуса, так что я и пальцем пошевелить не мог, чтобы избавиться от него. И если Джин при осмотре еще оставалась хотя бы в рубашке, меня Лавуазье не пощадил. С помощью своего охранника-Пожирателя он раздел меня до пояса, и его холеные пухлые руки беззастенчиво заскользили по моей коже, прикасаясь, как мне казалось, гораздо более интимно, и поглаживая куда более откровенно, чем требовалось для осмотра. Мне оставалось только благодарить судьбу за то, что эти извращенцы хоть штаны мне оставили — иначе я бы умер от стыда и отвращения прямо на месте. Я и так почти все время дрожал — и отнюдь не от холода — но был в состоянии сделать хоть что-нибудь, чтобы прекратить эту пытку. Все что я мог — это лишь закрывать и открывать глаза. Ну, возможно, еще метать гневные взгляды, но в этом все равно не было никакого смысла. Лавуазье было плевать с высокого дерева и на мои взгляды, и на мои ощущения