Меня не покидало усиливающее чувство тошноты, но мэтр, на мое несчастье, был все-таки профессионалом. Он понял мое состояние чуть ли не раньше меня самого и умело купировал его, во время осмотра влив в меня еще несколько зелий. Каждое из них мне приходилось глотать только с его помощью — самостоятельно я не мог даже этого. Ну и конечно, пользуясь случаем, он не упускал возможности погладить мою кожу там, куда только мог дотянуться, и даже отпустил пару замечаний о ее мягкости, вогнав меня в краску одновременно от стыда и от гнева. От осознания того, что все это происходит на глазах у Джинни, мне хотелось провалиться сквозь землю, и я мысленно умолял любые высшие силы, приходящие мне на ум, только об одном — чтобы все это побыстрее закончилось, — но не тут-то было. Француз походил на ребенка, получившего новую игрушку, и не собирался расставаться с нею так быстро. Процедура уже мало напоминала медицинский осмотр — в самом деле, ну сколько можно ощупывать пациента? Но остановить Лавуазье было некому, и он откровенно наслаждался этим. Его назойливые руки были, казалось, везде — поглаживали, массировали и даже легонько пощипывали то тут, то там время от времени.
Наконец француз поднял и сунул в карман палочку, которую уже после нескольких заклятий отложил в сторону, и словно бы нехотя встал с края кровати. Деловито собрав пустые пузырьки и мензурки, он поставил их обратно на поднос, отодвинув от тех, в которых еще что-то оставалось, накрыл сверху шелковым платком, и, снова плотоядно облизнув губы, по очереди одарил нас с Джинни премерзкой обещающей ухмылкой.
— C’est tout (фр. «это все»), на сегодня все, мои сладкие, — проворковал он. — Можете отдыхать. Увидимся завтра, — и, еще раз окинув нас обоих отвратительно сальным взглядом, поднял поднос и удалился. Пожиратель открыл дверь перед зельеваром, и, бросив на нас взгляд — выражение за маской, конечно, разобрать было невозможно, но мне послышался издевательский смешок, — вышел следом, оставив нас с Джинни наедине.
Некоторое время после ухода «палачей» мы провели молча. Джинни натянула обратно свою жутковатую одежду, и теперь сидела на диване, молча глядя в одну точку и обхватив себя руками. Я тоже молчал, хотя и по другой причине: снять с меня обездвиживающие чары никто до сих пор не удосужился. От прикосновений Лавуазье моя кожа, казалось, горела, или, если точнее, зудела, словно его руки вымазали меня чем-то отвратительным, и мне не терпелось смыть это. Однако под действием заклятия я был не в состоянии самостоятельно даже подать голос. Я мог только лежать и ждать, когда Джинни вспомнит обо мне. Не знаю, сколько времени так прошло — но судя по тому, что я едва не уснул снова, — довольно много.
— Ну, что ты все молчишь? — наконец как-то горько спросила Джинни. В голосе девушки звенели слезы, так что мне, как бы зол я ни был на Лавуазье, тут же захотелось обнять ее и утешить — но я, черт побери, не мог даже шевельнуться! Фыркнув — максимум того, на что я был сейчас способен, — я продолжал ждать. — Ты ведь знаешь, я не хотела этого… — проговорила девушка, опуская голову. — Я старательно засопел, отчаянно надеясь, что это сойдет за согласие, но, похоже, тщетно. — Что?! — выкрикнула Джинни, очевидно, сочтя мое сопение за ответ абсолютно противоположный тому, который я пытался выразить. — Малфой, ты совсем спятил, ты думаешь, мне это нравилось? А самому тебе было каково?!
Она с вызовом уставилась на меня, — но я мог в ответ только сделать «страшные глаза» и засопеть еще яростнее. Джинни недоуменно заморгала — и вдруг, вспыхнув, нервно хихикнула. «Вспомнила, наконец!» — пронеслось у меня в голове со смесью облегчения и раздражения.
— Ой… — выдавила она. — Прости, я забыла… Фините Инкантатем! — я даже не заметил, как у нее в руках оказалась палочка — а в следующее мгновение чары спали, и я с облегчением ощутил, что снова могу двигаться. Какое же это было потрясное чувство! Я потянулся и сел, поводя плечами и наклоняя голову, чтобы размять затекшую шею.