— Я вступаю в сей род и клянусь служить ему своей честью, кровью и силой, — произнес я выученную заранее фразу. — Клянусь следовать его традициям и обычаям, и не опозорить своей семьи, что бы ни случилось.
— Да будет так.
— Да будет так.
Вот и все. Никаких вспышек, длинных ритуалов или пролития крови… Просто слова, просто контакт ладоней — и просто мой силуэт в зеркале, на глазах становящийся ясным, словно кто-то протер запотевшее стекло, и теперь оно отразило меня со всей четкостью. И в тот же момент меня охватило потрясающее чувство единства — единства со всем, что я видел и ощущал вокруг — с дедом, с поместьем, домовиками и портретами, садами и стенами… Это было похоже на то, что я ощутил, проснувшись утром — только намного, в тысячу, нет, в десятки тысяч раз сильнее! В меня вливалась магия поместья — точно так, как описывал это раньше Драко. Она пронизывала меня с головы до пят, и благодаря ей я ощущал каждый уголок старого дома, каждую ниточку, в окутывающей его паутине магии — более того, я понимал смысл и значение каждой этой нити!
Pov Драко Малфоя
Весь понедельник мне не давало покоя странное и очень необычное чувство. Оно напоминало ощущение Потери, мне словно бы чего-то остро не хватало, и при этом я никак не мог понять, чего же именно. О, нет, на самом-то деле я мог сходу назвать около сотни вещей и ощущений, которых мне не хватало — начиная от чувства свободы, и заканчивая возможностью переодеться. Но это было что-то другое, что-то, чему я не мог дать ни названия, ни определения — да и осознать его толком не мог. Джинни заметила, что со мной происходит что-то не то, однако я не торопился посвящать девушку в свои надуманные проблемы — только этого мне не хватало! У нас и реальных проблем выше крыши — начиная от чокнутого Темного Лорда, решившего принести нас в жертву своей внешности, и заканчивая озабоченным зельеваром, который, кажется, вот-вот наплюет на все запреты, и затащит одного из нас в постель — только вот решит, кто же ему все-таки больше нравится.
Его так называемый «осмотр» в понедельник длился чуть ли не в два раза дольше воскресного. Лавуазье основательно «отводил душу» — то ли «закусил удила», то ли просто понимал, что у него осталось не так много времени для подобных игр, и пытался напоследок вдоволь натешиться. На этот раз за меня он взялся сначала, — но мне каким-то образом удалось удержать свой темперамент в узде и выдержать все его приставания с ледяным спокойствием, делая вид, что его тут вовсе и нет. Правда, ему все-таки удалось вызвать у меня некоторое возбуждение — хочешь — не хочешь, а от естественной реакции на прикосновения к эрогенным зонам никуда не денешься, — но я и тут ухитрился «подложить ему свинью». Поначалу я старался просто не обращать внимания, но когда понял, что мое же тело предает меня, вырываясь из-под контроля, нашел другой выход. Бедолага мэтр аж побагровел, когда осознал, что пока он млел от наслаждения, упиваясь моей отзывчивостью, я в это время старательно пялился на Джинни, которая, прекрасно осознав, чего я добиваюсь, всячески строила мне глазки и провокационно облизывала губы.
Занявшись ею, рисковать Лавуазье не стал, и заблаговременно наложил на меня Петрификус. Мудрое решение, зло подумал я, поймав взгляд Джин, и стараясь подбодрить ее глазами. Парализованный чарами, я лишен был возможности сделать для нее то, что делала она, но старался как мог.
Напоследок напоив нас обоих зельями, зельевар удалился, как и вчера, предоставив Джинни право снять с меня чары. На сей раз в душ мы отправились вдвоем, однако реакция на пережитое несколько притупилась — я не знал, было ли это результатом некоторой привычки, или же побочным эффектом одного из зелий. К слову сказать, насколько я смог определить, нас обоих поили все тем же пресловутым зельем Покорности, но были и другие. Как я понял по отрывочным намекам Лавуазье, Джинни давали зелья, которые должны были ко времени полнолуния подготовить ее к зачатию и ввести ее организм в максимально благоприятную для этого фазу. Кроме того, ей давали укрепляющие зелья, чтобы подготовить девушку к процессу быстрого вынашивания плода. Мерлин, стоило только подумать об этом, как в груди понималась острая, почти непереносимая потребность срочно разорвать кого-нибудь (лучше всего Волдеморта) на мелкие кусочки. А с другой стороны — хотелось обнять Джинни, прижать ее к себе — и защищать от всего, пусть и ценой собственной жизни! Только вот кто защитит ее от самого меня?..