Сказать, что процесс был неприятным, или болезненным — значило не сказать ничего. Кое-где все обходилось вырванными кусками одежды (я было подумал, что это некая месть со стороны Поттера за его порванные брюки, однако, конечно, это было не так). Но это было не самое худшее — там, где паутина приходилась на участки тела, незащищенные одеждой, ее приходилось отдирать вместе с кожей. Я уже не мог сдерживать вскрики и всхлипы, и дрожал от холода, страха и потери крови. Гарри, бросая на меня тревожные взгляды, торопился все сильнее.
Наконец, осталась последняя нить — та, что прижималась к щеке. Поттер обмотал ее конец своей мантией, и, прикусив губу, посмотрел мне в глаза.
— Готов? Это будет быстро.
— Готов, — отозвался я, закрывая глаза.
Резкая боль обожгла мое лицо. Куда там знаменито пощечине, которую дала мне на третьем курсе Грейнджер! Поттер и кваррок на пару, заставили то воспоминание казаться чуть ли ни приятным… Я всхлипнул от боли, не в силах сдержаться. Какой ужас, я и не думал, что это настолько плохо!
— Ну потерпи, потерпи, я сейчас, — лаково зашептал Поттер, и я ошеломленно осознал, что он успокаивающе гладит мои волосы.
Странно… это действительно немного успокаивало — и почему я так доверяю ему? Может потому же, почему и он так верит моим подсказкам, что действует не задумываясь. Ведь если его спросить, доверяет ли он мне свою жизнь СОЗНАТЕЛЬНО — и он едва ли ответит утвердительно…
— Потерпи минутку, я сейчас, сейчас, — торопливо говорил Поттер, и открыв глаза, я увидел как он судорожно вытирает руки мокрой тряпицей — единственным, что осталось от его мантии. — Ну вот, я готов, — сказал он, и коснулся палочкой моей больной щеки. — Асклепио!
Мерлин! Невероятно! Боль исчезла, и я ощутил на лице холодок, когда воздух овевал свежую кожу на месте раны. Гарри взялся за лечение остальных — в основном они были на руках, там, где никакой одежды между мной и паутиной не было.
Наконец, после долгих усилий, я был снова свободен, и почти здоров, не считая кровопотери. Умывшись с помощью Гарри, я утолил жажду, и помог напиться и умыться ему. Наконец, усталые и обессиленные, мы уселись на пол, подальше от трупа кваррока, и привалились друг к другу.
— Ну и ну, — выдавил я, все еще не придя толком в себя от потрясения. — Поверить не могу, что мы с тобой все еще живы. За мной должок, Поттер.
— Чушь. Это я тебе был должен за спасение от паутины, так что тут, — он кивнул туда, где все еще валялись ошметки паутины и обрывки его мантии, — мы квиты. А ухлопали его мы с тобой вместе, тут даже ты спорить не станешь.
— Спорить не стану, — согласился я, и ужмыльнулся, — Но вообще-то я имел в виду, что не теперь придется купить тебе новую мантию. Раз уж эта погибла по моей вине…
Он фыркнул, и я вернул ухмылку.
— Ну, если хочешь… — сказал Гарри. Несколько минут мы молчали, и взгляд его снова упал на дохлого кваррока. — Кстати, Малфой, а как этот умник здесь оказался? — спросил Поттер, кивая на труп. — Ты же сказал, он не охотится там, где живет?
— А может он решил, что лучше быть сытым, но беспринципным, чем голодным, но принципиальным! — пожал плечами я. Поттер недоверчиво хмыкнул, потом усмехнулся, потом хихикнул… Я хмуро уставился на него, однако с трудом сдерживающий смех гриффиндорец не вынес этого взгляда и прыснул в открытую. Я хмыкнул — кажется, такое веселье заразительно, а у меня и так нервы на пределе…
Через минуту мы оба безудержно хохотали, цепляясь друг за друга, и утирая слезы, выступающие на глазах от смеха. И — да искупаться мне в пруду с гриндилоу! — это было одно из самых замечательных ощущений на свете!
Глава 9 Есть слезы горя, и есть слезы радости…
Pov Гарри Поттера
Остаток ночи оставил в моей голове сумбурный отпечаток. Поединок с кварроком вымотал нас обоих до изнеможения — а Малфой к тому же чуть не истек кровью, пока я освобождал его от паутины. Нервы тоже были напряжены до предела, так что ничего удивительно, что даже не особенно замысловатая шуточка насчет беспринципности заставила нас чуть ли не впасть и истерику. Несомненно, это была реакция на пережитое потрясение.
Несмотря на усталость, ни у него, ни у меня не было желания оставаться в Башне. Придя в себя и отдохнув немного, Малфой сам первый предложил продолжить подъем. Я в недоумении посмотрел на него. Этот изнеженный и избалованный аристократ, как я всегда о нем думал, на деле выносливостью не уступал какому-нибудь фермеру, привыкшему вкалывать от зари до зари. Лично Я уже не чувствовал ног от усталости, а он, стоя передо мной, с каким-то мальчишеским задором предлагал убраться подальше от трупа кваррока, а значит, продолжить восхождение на Башню. Я посмотрел на непривычно взъерошенного Драко. Странно, но даже и в таком виде он был хорош. Босоногий (и ботинки, и даже носки остались безвинной жертвой кварроковой паутины), в изодранной одежде, висевшей на его тонкой фигурке лохмотьями, с растрепанными волосами, которые обычно были идеально уложены и расчесаны волосок к волоску… Но даже в таком виде, Слизеринский Принц оставался Принцем — аристократом до мозга костей. Наверное, все дело в том, как он держался: словно то, как он одет — это эталон, а все остальные просто нелепо разряженные франты.