На сей раз я оказалась в зоне аппарации — тоже на первом этаже, в отдельном светлом зале, на который были наложены чары, корректирующие перемещение путешественников. Любой аппарирующий в Каминный Узел автоматически перенаправлялся сюда, даже если и желал оказаться сразу на нужном этаже. Выйдя из зала, я осмотрелась. Весь Каминный Узел буквально утопал в Рождественских украшениях. Гирлянды из остролиста, мишура, и всевозможные виды украшений, перечислить которые не взялись бы, наверное, даже те, кто их развешивал, свисали отовсюду — с потолка, стен, стендов и многочисленных ларьков, предлагающих купить все что угодно — от еды и прессы до сувениров и амулетов. Основное помещение первого этажа представляло собой большой и длинный зал, чем-то напоминающий атриум Министерства. Камины, расположенные по обе стороны, горели ровным зеленым пламенем постоянно — здесь использовалось то же самое вещество, из которого делался Летучий Порох, но по какому-то иному принципу. Справа выстроилась целая очередь из тех, кто хотел покинуть Каминный Узел — волшебники и ведьмы по очереди проходили к освободившимся каминам, и шагали в пламя, выкрикивая место назначения. Слева очереди не было, но камины то и дело полыхали, выдавая вспышку пламени, сродни миниатюрному взрыву, и выбрасывали из своих недр все новых путешественников. Осторожно, пытаясь не попасть под припрятанную где-нибудь среди гирлянд омелу, (поскольку целоваться ни с кем у меня не было ни малейшего желания), я пошла к лестницам, располагавшимся в торце здания. Как оказалось, их тоже не обошли стороной местные декораторы — все перила были сплошь увиты гирляндами из остролиста, ленточками и мишурой, с потолка свешивались рождественские ангелочки и другие украшения. Осторожно, стараясь не налететь на кого-нибудь из снующих туда-сюда людей, я стала подниматься по лестнице на четвертый этаж.
Здесь, как и во всем здании, царил шум и гвалт. В отличие от нижнего этажа, четвертый бал разделен на два не совсем равных зала. Больший из них, располагавшийся в основном крыле здания, обеспечивал связь с Внешней Каминной Сетью Северной Америки — количество отправляющихся в туда и прибывающих оттуда было просто неимоверным. Прибывающие и отбывающие американцы, мексиканцы и прочие создавали настоящую толчею, и я с трудом протиснулась ко вторым дверям, которые вели в зал поменьше, расположенный в малом крыле здания. Отсюда отправляли в Южную Америку, и по сравнению с тем, что творилось за дверью, народу тут было немного. Нет, в принципе, конечно, людей было предостаточно, просто они не создавали толпы.
Этот зал был не таким длинным, овальной формы. Камины располагались по обе стороны, и лишь в противоположном конце зала, напротив двери, было окно, разделяющее «сторону входа» и «сторону выхода». На полу разноцветные плитки образовывали причудливый узор, разделенный на сектора. Я уже знала, что каждый сектор соответствует какой-либо стране или группе стран, смотря по количеству путешественников. В небольшом пространстве от двери до первого камина — футов двадцать в длину (прим. автора — около шести метров), — располагалось два регистрационных стола, по обе стороны от двери. Как всегда камины слева работали на прибытие, и как раз сейчас возле левого стола выстроилась небольшая очередь из новоприбывших. Странно, но отъезжающих, не прошедших регистрацию, я что-то не заметила, хотя за чертой выхода к каминам уже стояли, оживленно болтая, несколько человек. Процедура регистрации была мне неплохо знакома, так что я понимала, что они вполне могут уже отправляться в путь, однако они, видно, ждали кого-то из своих. Пожав плечами, я подошла к стоящему в правом углу регистрационному столу, за которым скучал низенький толстый волшебник, листая журнал, судя по всему, прочитанный уже раза три-четыре от корки до корки. При виде меня он оживился.
— Впервые едем одна, милочка? — приветливо заворковал он, улыбаясь во весь рот. — Я ведь вас помню, летом навещали родственников. Опять к ним, да? Будете праздновать Рождество с семьей?
— Нет. Я на похороны брата, — сухо ответила я.
Улыбка сползла с лица толстяка, но мне было все равно. Поселившаяся в душе после известия о смерти Диего и разрыва с Гарри пустота, которую не смогло развеять даже Рождественское настроение, старательно навеваемое украшениями, наполняла меня равнодушием и даже легким презрением по отношению ко всему. Пожалуй, вот в таком состоянии я могла бы стать истинной слизеринкой, именно такой, какими представляют нас гриффиндорцы. Холодной, расчетливой и равнодушной.
Пробормотав слова соболезнования, толстяк шлепнул печать в мой путевой лист, и, порывшись в столе, вытащил оттуда плотную картонную бирку, которую прикрепил к моей мантии.