Однако в это Рождество, я чувствовал, что все изменилось. Словно решив разом вознаградить меня за все пропущенные по милости «дорогих» роственничков годы, судьба начала осыпать меня милостями, исполняя желания одно за другим. С самого утра Сочельника, несмотря на ссору с Блейз и Драко, меня не оставляло ощущение, что вот-вот произойдет что-то хорошее, что-то, чего я давно жду. Утром я почти не сомневался, что это означает скорое пробуждение крестного. Однако время шло, Сириус по-прежнему спал, и мрачное настроение снова взяло надо мной верх. Оно немного рассеялось после разговора с Джинни и Гермионой, а потом и вовсе сменилось надеждой — после примирения с Малфоем и решения во что бы то ни стало вымолить прощение у Блейз, несмотря на ее отказ общаться со мной через зеркальце. Ни о какой оскорбленной гордости не могло быть и речи — ко всему прочему, Драко доходчиво растолковал мне, что это может привести лишь к бесконечной и никому уже не нужной обиде, которая может и окончательно испортить наши с ней отношения.
Возвращение Блейз для меня было сравнимо с фейерверком. Она вернулась, она готова была меня выслушать, она снова давала мне шанс! Правда, ее вид меня малость шокировал — или даже не такую уж малость, — но я все-таки каким-то чудом нашел в себе силы уговорить самого себя, что мне совсем не важно, как она выглядит. Хотя, что греха таить, это БЫЛО важно — Мерлин, да при одном взгляде на ее посмуглевшую кожу и незнакомые карие глаза меня бросало в дрожь, а густые черные волосы, напоминавшие парик — так ровно были подстрижены и уложены — и вовсе наводили ужас. Я с тоской вспоминал ее мягкие золотисто-рыжие локоны, волнами ниспадающие на спину, которые так приятно было перебирать, пропуская между пальцами, и любоваться отблесками света на них, которые превращали их в поток расплавленного золота… Я до одури твердил себе, что это не важно, и что я люблю ее любой, главное, — ее внутренний мир… И все равно, на какую-то часть она вдруг превратилась для меня в незнакомку — уж слишком не соответствовал ее облик привычному образу моей девушки. Она казалась даже внутренне совсем другой — жесткой, безжалостной, высокомерной… Хотя, конечно, на деле все оказалось не так — Блейз вовсе не была безжалостна, просто обижена, и к тому же опечалена смертью близкого человека. Но все-таки она нашла в себе силы простить меня!
Впрочем, поцеловать ее после примирения, оказалось легче и приятней, чем я думал — когда я закрыл глаза, образ незнакомки исчез, и перед внутренним взором снова возникла МОЯ Блейз: рыжие локоны, сияющие зеленые глаза, белая, нежная кожа, улыбка… Ну а знакомый тропический запах ее духов, мягкость ее губ и знакомые ощущения — ее тело в моих руках, руки на моих плечах, на спине, ее дыхание и едва слышные стоны — окончательно заставили меня забыть о всякой разнице между ее прежним и нынешним обликом.
Ну и в довершение сюрпризов этого невероятного дня, вернувшего мне радость жизни, — пробуждение Сириуса. Наверное, за один этот день я набрал больше счастливых воспоминаний, чем за полжизни. Во всяком случае, когда я, трепеща от волнения, шагнул на порог одноместной палаты, и, встретив ободряющий взгляд Люпина, заглянул внутрь, я точно знал, что с ЭТОЙ памятью, могу смело вступать в бой хоть с сотней, хоть с тысячей дементоров. Крестный полусидел, опираясь спиной на подложенные повыше подушки, и его невероятно синие глаза смотрели на меня с непередаваемым выражением — и радость, и удивление, и какая-то родительская гордость, и облегчение, и что-то еще, что я просто затруднялся определить — да и не стремился, честно говоря! Он был Живым — в сто, в тысячу раз более живым, чем тот бессознательный манекен, к которому я привык за эту неделю. Мне казалось, что я был вполне счастлив, и мог удовлетвориться уже самим фактом его присутствия, тем, что он был, что он дышал! — но увидев его, услышав знакомый голос, я понял, что до этого все было лишь смутной тенью, надеждой — и не более.