Следующие два дня для Драко были, можно сказать, сплошным разочарованием, по крайней мере, в том, что касалось его целей. Нет, Патронуса вызывать он научился, и причем, удивив всех, чуть ли не с первого раза — то ли благодаря Родовой Магии, то ли из-за ментальной связи с Гарри, то ли просто за счет накопленного опыта. А может, просто счастливое воспоминание, которое он выбрал, было слишком ярким. Вот только ясности в ситуацию с анимагией его Патронус не внес никакого, хоть и дал Малфою некоторое основание гордиться собой. Патронус Драко принял форму дракона, приведя своего создателя в полный восторг. И тем не менее, это означало, что он опять явился исключением из правила — драконы относились к слишком сложным магическим существам, и ипостасью анимага служить не могли.
То ли в результате этого, то ли просто потому, что не суждено — но вторая попытка Драко принять анимагическую форму, окончилась не менее плачевно, чем первая. Невзирая на все его надежды и уверенность в себе, которую парень обрел после того, как выяснилось, что хорьком ему не бывать, при попытке превращения он снова потерял сознание, и отпаивать его пришлось даже более концентрированным раствором «живой воды» чем в прошлый раз. После этого МакГонагалл была непреклонна — впрочем, Малфой и не возражал, несмотря на то, что очень сильно расстроился. Тем не менее, он согласился ради собственной безопасности принять зелье блокировки, и даже взялся ассистировать Снейпу в его приготовлении. Падма Патил, несмотря ни на какие уговоры, тоже настаивала на том, чтобы принять это зелье, и честно говоря, мало кто мог бы винить ее в этом. Как оказалось, зелье было относительно несложным, к тому же профессор зельеварения постарался на славу, и уже через неделю оба неудавшихся анимага более не представляли опасности для самих себя.
Северус, переживавший за крестника, как мог успокаивал Драко. Впрочем, переживал Малфой не так, чтобы очень уж долго. Конечно, поначалу у него была некоторая депрессия, однако она довольно скоро прошла, не в последнюю очередь благодаря усилиям Гарри и Джинни.
Окончательно собраться и забыть о своих неприятностях Драко помогло неожиданное, и не сказать, чтобы очень приятное происшествие. Скорее даже, совсем неприятное. Все началось с заметки в газете, в районе некрологов. Просмотр этой колонки стал уже почти привычным делом — в каждом пророке сообщалось о каком-либо преступлении, совершенном Пожирателями Смерти, и убийства занимали среди них далеко не последнее место. Поэтому, получив почту, практически все школьники, независимо от факультета, первым делом открывали именно колонку некрологов, и только убедившись, что фамилий родственников и друзей в ней не значится, переходили к прочим новостям.
Я обычно не особенно волновалась на счет этой колонки — Малфои были в безопасности во Франции, да и случись с ними что, мы узнали бы об этом куда раньше пророка. Мать в Бразилии вообще находилась вне досягаемости Пожирателей, и к тому же, о том, что с ней что-то случилось, все равно не написали бы в английской газете. И все-таки я просматривала эту колонку наравне со всеми — ведь пострадать могли Уизли, Блэк или Люпин, а это причинило бы боль Гарри, и Джинни, и остальным. Но в тот раз глаз зацепился за знакомую фамилию — за мою фамилию! Впрочем, как выяснилось, дело было в смерти моей бабки, графини Мирабеллы Забини, матери моего отца. Той самой, которая когда-то отказалась принять меня в семью, когда стало понятно, что моя мать в ближайшее время забирать меня от Малфоев не намерена.
Прочитав заметку, я испытала двойственные чувства. С одной стороны, мне было как-то неловко — я должна была бы расстроиться из-за ее смерти, все-таки она была моей родственницей, да и зла на нее за тот отказ я никогда не держала. Малфои были моей семьей, и я любила их несмотря ни на что, так что отчасти мне следовало бы благодарить бабку за то, что она не взяла меня к себе. Но с другой стороны, я ведь никогда с ней нее общалась — да я даже не помнила нашу единственную встречу! Неудивительно, впрочем — мне тогда едва ли было хотя бы три года. Так что особенных эмоций из-за ее смерти я не испытывала, кроме, может быть, легкого сочувствия.