В общем и целом поездка прошла не редкость мирно — словно Пожирателей Смерти вообще никогда не существовало на свете. Ни от них, ни от их агентов не было ни слуху ни духу. Как и в прошлый раз, автобус первым делом доставил на место нас, высадив по пути лишь одного волшебника мрачного вида, который всю дорогу не переставая ворчал, причем, кажется, осуждая все подряд, о чем только думал — погоду, министерство, дорогу, водителя, кресло, в котором сидел, газеты и все остальное.
Едва добравшись до места и оттащив вещи в спальню, мы всей компанией собрались на кухне, чтобы отправляться в больницу. На сей раз, как и в прошлый, мы решили воспользоваться магловским транспортом, но теперь уже не метро. Ехать в подземке было слишком рискованно, да и такая толпа народа непременно привлекла бы внимание. Неплохо знакомая с магловской жизнью, Тонкс сбегала на соседнюю улицу из из автомата заказала три такси, чтобы доставить на место всю нашу внушительную компанию. Разбившись по три человека, мы должны были отправляться по отдельности, с интервалом по пятнадцать минут. В первую очередь отправились Рон и Джинни, в сопровождении Люпина, вторую заняли девушки — Гермиона и Блейз в сопровождении Тонкс. Сириус должен был сопровождать нас с Драко в последнюю очередь, сменив Грюма, который, несмотря на все усилия, для магловского мира выглядел, все же, чересчур необычно. Признаться, несмотря на все тревоги и волнения, меня почему-то страшно обрадовала перспектива побыть с Сириусом — хотя мы провели вместе немало времени, да и, что и говорить, я успел за прошедшее время немного привыкнуть к мысли о том, что крестный вернулся. Скорее, моя радость была вызвана даже не осознанием, а фактическим подтверждением того, что он больше не разыскиваемый всеми преступник, как раньше, а полноправный и уважаемый член магического сообщества.
Новости в больнице мы получили довольно-таки обнадеживающие. Состояние близнецов стабилизировалось, и оба они уже приходили в себя, правда, ненадолго. Но даже по этим кратким периодам можно было судить, что психика парней если и пострадала, то не так страшно, как все опасались, — обычный посттравматический шок, не более. С укусами тоже все оказалось не так плохо — шрамы и следы, скорее всего, исцелить полностью так и не удастся, однако более серьезных последствий не предвиделось. Чтобы не расстраивать лишний раз старших Уизли, для которых тема среднего сына все еще была болезненной, я потихоньку расспросил о нем Билла, который тоже приехал в больницу, вместе с Флер. Он, впрочем, успокоил меня, заверив, что Перси с самого начала пострадал не так уж сильно, и по словам целителей, через пару дней будет в полном порядке. И все-таки я лично в этом сомневался. Может, физически он и поправится, но что будет с его душой, когда он узнает о смерти Пенелопы? И вообще — знает ли он об этом, или полагает, что она тоже всего лишь ранена? Билл, как я понял, у него самого не интересовался, да и мне, честно признаться, духу не хватило пойти навестить Перси, памятуя о письме, которое он написал Рону на пятом курсе. Том самом, где он писал, что я псих, и могу быть опасен для его брата, и вообще, — мое место в отделении для сумасшедших, в Мунго. Или, еще лучше, в Азкабане. И еще, что дни Дамблдора, как значимой в Волшебном Мире фигуры, сочтены.
Побродив немного вокруг палаты Перси, я, со стыдом задвинув голос своей гриффиндорской сущности подальше, так и не решился зайти к нему. Вместо этого, чтобы хоть чуть-чуть успокоить свою совесть, я хорошенько расспросил о его состоянии целителя, который отвечал за него, и рассказал ему о своих опасениях за душевное состояние Перси в связи с гибелью его девушки. Молодой колдомедик, — по-видимому, стажер, однако неплохо при этом знающий свое дело, — выслушал меня со всем возможным вниманием, и подтвердил еще раз, что, по его мнению, пациент действительно выказывал некоторые признаки депрессии. Кусая губы, я отправился обратно, на этаж, где возле палаты близнецов собралась вся наша немаленькая компания. Сейчас вряд ли имело смысл говорить с ними об этом, так что я решил приберечь свое мнение на потом. Однако мне действительно казалось, что поддержка родных могла немало значить сейчас для Перси. Да, он был неправ, и ему даже не хватило духа признать свои ошибки, когда это стало очевидным — но он все еще оставался их братом и сыном. К тому же, по большому счету, он не сделал ничего по-настоящему дурного — никого не ограбил, не убил, и даже не подставил. Всего лишь упорствовал в своих заблуждениях. Неужели Уизли — добрые и дружные, как никакая другая семья, — не могли простить его?