Дел у Ордена было невпроворот — и сопровождать пленных Пожирателей, приглядывая, чтобы их доставили в Аврорат, и сообщить семьям погибших и раненных о судьбе их близких, и провести скорейшее расследование того, как, с какой целью и каким образом было организованно это нападение. Сам Дамблдор, естественно должен был еще объясняться со Скримджером и прочими Министерскими — и не в последнюю очередь по поводу Стэна Шанпайка, которого снова арестовали, когда он пытался пешком сбежать с поля боя. Стыдно становилось вспомнить, как мы с директором отстаивали этого двуличного прыщавого мерзавца! Хотя, Билл предполагал, что на нем мог лежать Империус…
— Гарри, ты как? — проходя мимо, окликнула меня Парвати Патил, бывшая в числе помощниц мадам Помфри. Я поднял на нее взгляд, и несколько секунд пытался сообразить, что ей от меня нужно.
— О. Нет, все хорошо… — пробормотал я, немного невпопад. Она сочувственно посмотрела на меня.
— Уверен? Может, тебе что-нибудь нужно? Принести тебе успокаивающее зелье?
— Нет, не надо. У меня есть… — помотал головой я, притягивая к себе ополовиненную кружку сливочного пива, которым оделила всех, кто не очень пострадал, добрая мадам Розмерта. Парвати покачала головой, и, вздохнув, удалилась.
Я сделал глоток, снова отставил кружку, и, подперев голову одной рукой, снова принялся постукивать по столу пальцами второй. Джинни. Джинни. Джин… Долго ли тебе удастся выдавать себя за Блейз? Блейз. Мерлин великий… Думать о Блейз было ненамного менее мучительно, чем о Джинни.
Билл уверял, что переправил ее в безопасное место, но меня все равно снедала тревога. Пожиратели охотились за ней, что если они ее выследили? Почему же ее до сих пор нет? Я пытался уговорить себя, что, по рассказам Билла и Тонкс, Блейз слегка пострадала при нападении, и что наверняка появится утром, когда ей станет лучше, но сердце все равно сжималось при мысли о ней. А вдруг на нее нападут при попытке добраться сюда? Вдруг ее выследят, перехватят, похитят?
В попытке успокоиться и взять себя в руки, я осторожно потянулся мыслью туда, где привык ощущать присутствие Малфоя. Сознание Драко — затуманенное, словно бы застывшее, было там, но достучаться до него, добиться ответа было безнадежным занятием. Хотелось надеяться, что это только благодаря тому, что парень погружен в крепкий сон, вызванный зельем. Малфой пришел в себя вскоре после того, как нас доставили сюда, но, едва узнав, что Джинни действительно пропала, впал в какое-то странное оцепенение, и расшевелить его не удавалось никакими силами. Он напоминал неживой манекен, и, несмотря на то, что, вроде, был в сознании, не реагировал ни на слова, ни на прикосновения, ни даже на мысленную речь. Мадам Помфри, впрочем, сказала, что такое бывает иногда при особенно сильном потрясении или горе, особенно с чистокровными магами. Это было что-то вроде защитной реакции против шока. Дав Драко ложку сильного снотворного, она уложила юношу, и сказала, что это максимум того, что можно сделать в данной ситуации. Если повезет, выспавшись, парень придет в себя окончательно. Если нет… Более подробно рассказывать она не стала, но перспективы нетрудно было себе представить. Он может оправиться лишь отчасти, а может не оправиться совсем…
Рон, тоже был немало потрясен похищением сестры, но, правда, не впал в транс, подобно Малфою. Он, в свою очередь, тоже получил ложку снотворного, в качестве «довеска» к порции костероста для своей сломанной ноги. Не считая ронова перелома и шокового состояния Драко, оба моих лучших друга отделались сравнительно легко. Уж во всяком случае, легче, чем Гермиона.
На первый взгляд казалось, что она практически и не пострадала, если не принимать во внимания нескольких царапин. Рудольфус продержал ее под Круцио не настолько долго, чтобы повредить рассудку девушки, и, выпив восстанавливающее зелье, снимавшее остаточные симптомы после таких случаев, Гермиона, вроде бы, почувствовала себя хорошо и даже вызвалась тоже помогать мадам Помфри с пациентами. Медсестра хотела было возразить, но работы у нее действительно было невпроворот, и каждая лишняя палочка могла пригодиться. Применение нашлось даже моей, так что и я первое время после прибытия занимался тем, что накладывал «Асклепио» на тех, кто получил мелкие травмы.
Однако после первого же осмотра, который совершила Гермиона, стало понятно, что с ней самой что-то не так. Девушка побледнела, на лбу у нее выступил пот, и, отходя от раненого, она еле держалась на ногах. Я поддержал ее, отвел к кушетке, усадил, и уже собирался идти за мадам Помфри. Однако Гермиона остановила меня, уверяя, что, видимо, просто устала сильнее, чем ей казалось. Я налил ей стакан воды, чтобы помочь девушке немного расслабиться — иногда это помогало, — но стоило ей сделать несколько глотков, как Гермиона побледнела как простыня, выронила стакан и чуть ли не сложилась пополам от рези в животе. Сказать, что я испугался, чуть ли не больше, чем она сама — не сказать ничего. На мой истошный вопль «Мадам Помфри!!!» примчалась не только сама медсестра, но и, по меньшей мере, пятеро ее помощников — из тех, что находились поблизости.