— Ну что вы медлите? — чуть ли не зарычал он на Джин. — Шевелитесь, шевелитесь, allons, vite (фр. «пошевеливайся»)! На осмотр! Как дитя малое, ma parole (фр. «честное слово»)! Каждый раз — одно и то же! Когда вы поймете уже наконец, triple sotte (фр. «глупая девчонка»), что ваши возражения никого не интересуют!? А ну, быстро — платье долой, и на диван! Allons! Vite!
— Вы не порабощены! — выдал я, снова удерживая за руку Джинни, которая уже было встала, чтобы исполнить приказ. Мысленно дав себе слово не забыть разобраться с приказом «долой платье», я обвиняющее уставился на Лавуазье. Мэтр лишь еще более раздраженно фыркнул.
— Mon Dieu (фр. «Боже Мой»), ну естественно, нет, — нетерпеливо отозвался он, впиваясь в меня недовольным взглядом. — И отпустите ее, sur-le-champ (фр. «немедленно»),!
У меня и в мыслях не было повиноваться — но пальцы сами собой разжались. Я успел слишком сильно поддаться проклятому зелью… Стиснув зубы, я мысленно пообещал себе, что если эта жирная скотина хоть пальцем тронет мою Джинни, я брошусь на него и, если потребуется, зубами перегрызу глотку, — неважно, зелье там или нет. Впрочем, как оказалось, большая часть моих опасений была надуманной. Нет, несомненно, Джин нравилась этому отвратительному борову, но, видимо, тот получил четкие инструкции от своего господина, как следует вести себя с его будущей матушкой. К тому же, когда она, повинуясь приказу, начала раздеваться, выяснилась еще одна любопытная вещь. В первый момент безразличие, с которым Джинни стала расстегивать пуговицы своей уродливой блузки, слегка шокировало меня — но в следующий момент я понял причину ее спокойствия. Под блузкой и юбкой на девушке оказалась старомодная нижняя сорочка из плотного материала, длиной лишь чуть выше щиколотки — так же как и блузка, она была с глухим воротом под горло и длинными рукавами, так что, в общем-то, почти полностью закрывала тело. Сложив одежду на стул, Джинни, стараясь не смотреть ни на самого мэтра, ни на Пожирателя-стражника, ни почему-то на меня, улеглась на диван и отвернула голову к спинке. Руки девушки нервно расправили тяжелую ткань рубашки, которая, несмотря на громоздкий покрой, все же достаточно откровенно обрисовывала контуры ее тела.
Мэтр Лавуазье взмахом палочки придвинул деревянный табурет и уселся, склонившись над девушкой с видом профессионала. От откровенного взгляда, которым он окинул ее, у меня, казалось, зазвенело в ушах — а когда его ладонь по-хозяйски начала щупать ее живот, в то время как другая рука с палочкой водила над ее телом, я не выдержал, и вскочил.
— Сидеть! — взвизгнул зельевар, бросив на меня панический взгляд, и даже пустив петуха. — Не смей… — пробормотал он, наставив на меня палочку. — Сядь и не шевелись, petit monstre (фр. «маленькое чудовище», «разбойник»)! Я знаю, ты силен в своей Родовой Магии… но с моим зельем тебе не справиться… — забормотал он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. — Не шевелись, — повторил он и судорожно облизнул губы.
Сидеть на месте, неподвижно, словно статуя, в то время как этот жирный зельевар практически откровенно лапал мою девушку — всего сквозь один-единственный слой ткани, пусть она и была сколь угодно плотной! — было просто выше моих сил. Особенно зная, что треклятое зелье не дает Джин даже шанса на сопротивление. Мэтр, казалось, решил, что благодаря зелью приказа будет достаточно, чтобы удержать и меня на месте, и спокойно вернулся к прежнему занятию. Ну, правду сказать, если бы не его откровенный взгляд, которым он практически раздевал Джинни, этот его «осмотр» мало чем отличался бы от той же процедуры в исполнении, например, мадам Помфри. Заклятия диагностики, движения палочки — да и даже прикосновения его руки, приходилось это признать, были вполне профессиональными. Но этот взгляд… да только за это мне хотелось в порошок его стереть на месте — и будь у меня возможность воспользоваться магией, я бы это сделал, начихав и на стража, и на то, что за убийство мне светил Азкабан.