Я впервые за все время учебы был на танцах без пары, но не могу сказать, чтобы очень страдал от этого. Можно было, благодаря маскараду, подойти к любой девушке, и не стесняясь, пригласить ее, а если она пыталась отказаться, сослаться на свой образ — Риллиан был известен тем, что околдовывал и похищал девушек. В зале царила веселая, непринужденная атмосфера, которая становилась еще веселей и непринужденней, по мере того, как пустели бокалы и бутылки на столиках с закусками (и никакого вам огневиски — сливочное пиво, шампанское, медовуха, легкое вино, — не более того). Однако все это весьма способствовало всеобщему веселью, так что вечеринка действительно удалась.
Наконец ближе к одиннадцати начали расходиться самые наименее стойкие. Рональд Уизли, в начале вечеринки браво изображал самого Годрика Гриффиндора, в красно-золотой мантии (в которой без труда узнавалась слегка измененная чарами квиддичная форма гриффиндорской команды. Ну, конечно, не обошлось без кое-каких атрибутов, вроде покрытых сусальным золотом отворотов рукавов и сапог, и бутафорского меча, который хоть и соответствовал описанию, но и близко не лежал с тем изящным клинком, что я видел в кабинете Дамблдора). Однако к концу вечера он ухитрился сильно захмелеть даже от тех напитков, что были представлены. Хотя, в принципе, если за весь вечер станцевать только пару танцев, и те вынуждено, остальное время надо чем-то да занять… Видимо, он и занял — выпивкой и едой, потому что на столе, за которым сидели они с Грейнджер, и еще Долгопупс, теперь было шаром покати. И при этом стоит учесть, что Долгопупс, тоже, видно, получивший какую-никакую Родовую Силу этим летом, чувствовал себя вполне уверено в костюме какого-то средневекового рыцаря (не в доспехах, а в парадном платье), не стеснялся приглашать то одну, то другую девушку, и едва присел за весь вечер. А Грейнджер, мрачно кусавшая губы, зябко куталась в белую, расшитую узором из виноградных листьев, шаль, отороченную коричневой бахромой, и со стилизованным изображением белой капли в центре. С каждым новым танцем девушка выглядела все более мрачной, и ни к еде, ни к питью не притрагивалась. Платье под шалью у нее было хоть и бальное, псевдостаринного покроя, но ясности ее костюму не добавляло, — наверное, какая-нибудь магловская героиня, не иначе[1]. В общем, Уизел то и дело начинал храпеть на весь зал — то упав головой на стол, о, наоборот, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову назад. Грейнджер, красная от смущения, время от времени пыталась разбудить его и увести спать в Гриффиндорскую башню, однако Рональд, просыпаясь, объявлял, что останется, и будет продолжать веселиться. Что он под этим подразумевал, было решительно непонятно — он все равно продолжал сидеть и равнодушно пялиться на танцующие пары, то и дело темнея от гнева при виде Гарри и Блейз, до тех пор пока снова не начинал клевать носом.
Да уж, вспомнить только, что творилось в школе первые дни после того, как несколько человек, вернувшись из Хогсмида, рассказали, что своими глазами видели гуляющих вместе Гарри Поттера и Блейз Забини, а потом по школе пронеслась весть, что эти двое встречаются. Чуть ли не вся женская половина Хогвартса буквально вопила, что «эта подлая слизеринская девка» то ли зельем, то и чарами, приворожила несчастного Гарри, и чуть ли ни на каждой перемене то одна, то другая девчонка заявлялась к Флитвику или к Снейпу с просьбой расколдовать Поттера. Оба профессора уже устали повторять, что неоднократно проверяли Гарри на предмет приворотных чар или зелья, и ничего подобного не нашли. Впрочем, от Снейпа все отстали довольно быстро — как никак, а крестный не зря зарабатывал себе репутацию «самого грозного профессора всея Хогвартса». Зато Флитвик — добрая душа — готов был чуть ли не на стенку лезть, лишь бы его оставили в покое. Однако время шло, отношения Блейз и Гарри продолжались, и постепенно большинство недоброжелателей утихомирилось. На фоне этого, наше с Поттером мирное общение прошло почти незамеченным. Впрочем, в этом случае их роман сыграл нам на руку — все решили, что мы примирились друг с другом чтобы не обижать Блейз, и мы не спешили их разубеждать. Даже сама Блейз не знала о возникшем у Гарри чувстве Долга. Конечно, все понимали, что тогда, на зельях, я спас ему жизнь; однако Долг Жизни — достаточно сложное явление, и связь, подобная нашей, устанавливается редко… Да и общались мы не сказать, чтобы очень много — в обычные дни, как я и предполагал, оказалось достаточно совместных уроков, а в выходные — занятий в библиотеке, где мы делали уроки, и лишь изредка перекидывались парой слов. Нет, конечно, мы порой болтали о том — о сем, однако все было совсем не так, как мне тогда представлялось в больнице — это нельзя было назвать дружбой. Наши отношения с трудом тянули на приятельские, и пока я не видел способа изменить это…