— Ну вот, мистер Малфой, на сегодня, полагаю, это максимум того, что можно сделать. Мазь снимет воспаление и оттянет остатки яда, который проник вам в кровь. Но боюсь, некоторое время вам придется побыть здесь. Яд есть яд — вам еще станет плохо, поверьте мне, хотя я, конечно, приму меры, чтобы по возможности облегчить ваше положение. Помните — сразу зовите меня, если почувствуете какие-то изменения в своем состоянии. А теперь вам лучше переодеться в пижаму и постараться немного поспать — вам необходимо набираться сил. Гарри, ты не поможешь Драко переодеться? — обратилась она ко мне, задвигая ширму вокруг кровати и направляясь в свой кабинет, прихватив свой запас зелий и прочих притираний и порошков.
Ну естественно, я помог! Малфой, правда, шипел и ругался, утверждая, что вполне способен и сам — но с забинтованными руками с застежками, пуговицами и прочим не очень-то повозишься, так что ему волей-неволей пришлось смириться с необходимостью принять мою помощь. Признаться, мне никогда не приходилось раньше раздевать и одевать другого парня, но к счастью, я так сосредоточился на том, чтобы справиться и не причинить ему неудобства, что почти забыл про смущение. В середине прошлого года Симус завел как-то разговор о геях и однополых связях, однако меня подобная перспектива не заинтересовала, не интересовала она меня и сейчас. Одно утешение — кажется, Малфоя тоже, судя по тому, что он стоял со скучающим видом, без малейших признаков возбуждения. Застегнув последнюю пуговицу на его пижамной рубашке, я с облегчением отступил в сторону. Драко кивком поблагодарил меня и забрался на кровать, вытянувшись во весь рост и блаженно поводя плечами. Я поборол желание подоткнуть ему одеяло, подумав, что вовсе не хочу выглядеть как наседка. Даже странно, что я испытывал по отношению к нему такую искреннюю благодарность — вообще-то, наверное, раньше я стал бы пытаться найти оправдание тому, чтобы отказаться от этого и обвинить его в чем-нибудь…
Вернувшаяся мадам Помфри выпроводила меня — пациенту был нужен покой, хотя, на самом деле, мое присутствие Драко совсем не мешало — он уже блаженно посапывал в подушку, и его лицо немного порозовело, по крайней мере, больше не сливаясь по цвету с наволочкой. Я вышел из палаты, чувствуя себя так, словно с моей души свалился тяжкий груз — все-таки, он не остался обезображенным навеки! Это было бы ужасно, несмотря на всю мою неприязнь к…
Я застыл, хлопая глазами, когда вдруг осознал, что слово «неприязнь» подумал по привычке. А на самом деле, что я чувствовал? Мог ли я продолжать относиться к Малфою по-прежнему — теперь, после того, что узнал о нем, и после того, что он для меня сделал? Я привык считать его врагом и чуть ли не злодеем, но что действительно плохого он сделал? Ссорился со мной? Но это неудивительно — он был обижен, что я не принял его дружбу тогда, перед первым курсом. Обзывал Гермиону грязнокровкой? Да, но… по сути, для него это едва ли было оскорблением — просто констатацией факта. И потом, мы ведь были врагами, и она принадлежала к нашему лагерю… К тому же он с шестого курса ее так не называл. Что же еще? Та история с Клювокрылом? Драко сам пострадал из-за своей же глупости, а все остальное — суд, приговор и прочее, — было делом рук Люциуса. Да по справедливости, можно ли даже и старшего Малфоя винить в этом? Это для нас все выглядело ужасно и несправедливо, потому что причиняло боль Хагриду. А если взглянуть с другой стороны — Люциус просто защищал своего сына. Гиппогрифы удивительно верны тем, к кому привязываются — например, тот же Клювокрыл долго горевал после смерти Сириуса, и даже возвращение в Хогвартс его не радовало по-первости… Но увы, обратное тоже верно — они превосходно запоминают обидчиков. Где гарантия, что свободно разгуливающий вокруг Хогвартса гиппогрниф не мог бы наткнуться как-нибудь на Драко еще раз? Тогда дело раной на руке могло не ограничиться… Конечно, сейчас вероятность этого уже мала — Клювокрыл очень умное, но все-таки животное, и память у него не настолько хороша, чтобы запомнить не столь уж и серьезную обиду — а ведь по сути Малфой, конечно, обидел его, но не так чтобы уж чересчур. А ума у гиппогрифа не настолько много, чтобы связать то происшествие и последующие злоключения, от которых, честно говоря, больше переживал Хагрид, чем он сам. К тому же, за прошедшие годы Драко вырос и изменился, и если у него хватит ума при встрече повести себя вежливо, то все может и обойтись. Но тогда, в тот год, когда воспоминания были свежи, это было очень, очень опасно! И Люциус это хорошо понимал — куда лучше, чем любой из нас. Да и вообще, честно говоря, Малфою от нас доставалось не меньше, а то и больше — постоянные проигрыши в квиддич, отстранение его отца от должности в попечительском совете, несочетаемые заклятия в конце 4-го курса, превращение в слизняка — в конце пятого…
«Да ты что, Гарри, ты послушай себя! Оправдываешь Малфоев! Что с тобой случилось?» — завопил в голове голос Рона. Я грустно усмехнулся. Вот именно что — случилось. Я вырос. Повзрослел. Перестал идеализировать то, что происходит вокруг, осознал, что мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти — ох, как это пытался втолковать мне Сириус в свое время! «Ох, Сириус… А ведь Малфой твой племянник…», подумалось мне. Двоюродный, если я правильно помню гобелен в доме на площади Гриммо. И с Тонкс они кузены. Правда, вряд ли Малфой признает ее родственницей, но все равно — кровь не водица, так что должно же в нем быть хоть что-то хорошее! Я тут же горько усмехнулся. «Что-то хорошее»! Парень всего лишь в шестнадцатилетнем возрасте выкинул из своего дома Волдеморта с его Пожирателями, перешел на сторону тех, кого презирал, потому что счел их правыми, и еще — не забывай, Гарри Поттер! — он только что спас тебе жизнь, а ты еще ищешь в нем «что-то хорошее»? Мне стало стыдно. Да уж, хотелось бы мне надеяться, что если придет нужда, я найду в себе силы поступить хоть вполовину так же мужественно, как этот избалованный и вредный мальчишка, пять лет не дававший мне жить спокойно.
— Гарри! — окликнула меня Гермиона, когда я уже спускался на лестничный пролет второго этажа. Она, видимо, прошла коротким путем, потому что смотрела на меня с платформы третьего. Подождав, пока лестница поменяет направление, чтобы я мог добраться до нее, я присоединился к Гермионе. — Урок закончился, вот твоя сумка. Снейп в ярости — он велел мне передать тебе, чтобы ты обязательно зашел к нему на этой паре. У него урок у третьего курса, но он сказал, что ради такого случая готов пожертвовать даже этим. Гарри, Гарри, что же ты наделал? Как ты мог так ошибиться с этим зельем?
— Что? — возмутился я. — Это не я, Гермиона! Малфой сказал, он видел, как кто-то левитировал мне в котел сверток с толченой чешуей саламандры!
— МАЛФОЙ так сказал? — изумленно подняла брови Гермиона. — С чего бы ему это надо?
— Ну, наверное, потому что так оно и было, — пожал я плечами. Она кивнула.
— Рон с ума сойдет, если узнает, что Малфой тебя спас, — сказала Гермиона. — Кстати, как он?
— Ничего, ему лучше. Мадам Помфри хорошо знает свое дело, — отозвался я, чувствуя какой-то странный холодок, пробежавший между нами.
Эта ее фраза — «Рон с ума сойдет, если узнает»… Что значит «если»? Она что, считает, что он не должен об этом знать? Но шило в мешке не утаишь, да и потом, Рону тоже пора взрослеть — сколько можно кидаться на Малфоя при каждом удобном и неудобном случае, хотя он нам давно уже не враг?
— Ладно, пойду к Снейпу. Чем скорее отвяжусь от него — тем лучше, — мрачно сказал я. — Увидимся на обеде.