Но непреодолима она только для новичка. Опытные пассажиры решают ее с элегантной легкостью. И мужчины, и женщины, и дети, сменяя друг друга, пользуются для своих нужд переходом между вагонами. При этом каждый бдительно наблюдает в окошко на двери, чтобы никто не нарушил его важного занятия.
Помявшись, пожавшись, помучившись немного, вы тоже воспользуетесь этой народной тропой.
И на сердце у вас станет легко, и вам захочется поделиться своей радостью с ближними. И таким образом, в рязанской электричке начинается самая захватывающая часть пути — дорожные разговоры.
— Восьмеро детишек у меня было, четыре мальчика и четыре девочки, — заводит в одном углу окончательно спившаяся старушка.
— На Первомайке воду дают с четырех утра до шести, — рассказывает интеллигент.
— Взяли мы три толовые шашки и поехали в Солотчу, — делится мордоворот.
— Мы решили в отпуск ехать в Германию, — хвастает крашеная блондинка преклонного возраста.
— И первый мой ребеночек, Митенька, пошел на речку, упал в прорубь и утонул, сердешный, — жалуется старуха.
— На площади Ленина воду включают с полпятого до полшестого, — продолжает интеллигент.
— Я Ваське говорю, давай отплывем подальше, все ж таки людей многовато, — откровенничает мордоворот.
— Но я потом подумала и решила — в Грецию поедем, — говорит блондинка.
— А второй мой ребеночек, Манечка, залезла на крышу да и упала, сердешная…
— В Приокском воду дают по средам с двух до пяти…
— А Ваське по фигу. Начинает шашку поджигать…
— Но с другой стороны — зачем нам эта Греция?..
— А третий мой ребеночек, Петенька, пошел в лес и не вернулся, сердешный…
— На Циолковского вода по четвергам с одиннадцати до одиннадцати двадцати…
— Я у него шашку из рук рву, а он не дает…
— И мы все-таки решили в Германию…
— А четвертый мой ребеночек, Танечка, заснула в стогу и сгорела, сердешная…
— Лучше всего жить в Дашках Песочных, там вода по воскресеньям с часу дня…
— Он кричит: прыгай, сейчас долбанет…
— Но в Германии летом плохо, и я уговорила мужа в Грецию…
— А пятый мой ребеночек, Витенька, стоял под дубом, и молнией его убило, сердешного…
— Но в Дашках не топят зимой…
— Я прыгнул с лодки, а он, дурак, смеется…
— Но мы потом посмотрели — Греция очень дорого…
— А шестой мой ребеночек умер от золотухи, сердешный…
— А вот на Театральной зимой топят хорошо, но вода только по понедельникам с трех ночи…
— И как швырнет шашку — да прямо в меня…
— И тут одна женщина нам рассказала, что в Германии русских не любят…
— А седьмой мой ребеночек полетел на самолете и разбился, сердешный…
— И я устроил себе во дворе бак — моюсь когда захочу…
— Как рванет! И всплыло! Ни одной рыбки — дерьмо сплошное!..
— Вот мы и решили, лучше на даче отдохнем…
— А восьмой мой ребеночек…
Алексей, предвидя эти прелести железнодорожного передвижения, уговаривал мать ехать машиной.
— Но Надя же будет встречать нас на вокзале, — спорила с сыном Инна.
— Мы заедем за ней.
— Нет-нет, я и сама предпочитаю машину, но раз договорились…
После часа мучений Инна жалела, что не послушала сына. Она поминутно смотрела на часы и спрашивала у Алексея:
— Еще долго?
Электричка тащилась до Рязани четыре с половиной часа. Инна и Алексей прошли все стадии ее веселой жизни.
— А я тебе говорил, — смеялся Алексей.
— Ничего, мы можем конверсировать…
— Конверсировать?.. Это что? — задумался Алексей. — Конверсия — перепрофилирование производства.
— Нет… э-э… Конверсейшн…
— А! Беседа… Ты и в самом деле русский забыла?
— Соу-соу… Чуть-чуть…
Инна специально затеяла эту игру, чтобы как-то сгладилась все время возникающая между нею и сыном неловкость. Сколько бы ни придумывала она в Америке будущих разговоров с сыном, теперь они вдруг оказались неважными, пустыми.
«Что за кошка между нами пробежала? — мучила себя Инна. — И когда? Откуда эта неловкость, натянутость? Когда она возникла?»
Инна была в Москве всего четвертый день. Но ей казалось, что ее отношения с сыном развиваются долгие годы. Образно говоря, так оно и было. Но только на расстоянии эти отношения были совершенно иного, понятного свойства — мать и сын. А вот теперь они стремительно и бесповоротно приобретали какую-то мучительную тягостность, вязкость, недоговоренность… Она то и дело ловила на себе пристальный взгляд сына — удивленный, испуганный, будоражащий. И этот взгляд ее пугал и обволакивал одновременно. Она все пыталась убрать напряжение чуть снисходительным, простым разговором, грубоватой лаской, шуткой. Но все ее попытки, как мыльные пузыри, повисали в воздухе и тихо лопались.