Она покупала на глазок яркие детские вещи — таких в Москве не достать — и улыбалась, представляя, как обрадуется Алешка огромной урчащей машине на батарейках, которой можно управлять при помощи пульта.
Квартира была тесновата, но маленькую комнатку, которую первоначально было решено отвести под Женин кабинет, теперь спешно переоборудовали в детскую. Она удачно располагалась на теневой стороне, и там было не так жарко в полдень.
Свекровь со свекром, их знакомые и знакомые знакомых уже собирали письма, которые Инна должна была вручить или опустить в Москве в почтовый ящик, составляли список неотложных поручений, книг, которые она должна была привезти, приветов, которые необходимо передать…
В радостном возбуждении Инна пришла в назначенный час за визой и… вместо нее получила короткое извещение.
Во въезде в СССР ей было отказано. Раз и навсегда. Навеки и бесповоротно…
Вот так она предала Лешку…
Глава 10
Усатый-полосатый
Пока она добралась до вокзала, наступила ночь.
Инна уже потеряла надежду найти сына, за это время он мог сто раз уехать. Почему? Зачем? Этими вопросами она почти не задавалась и продолжала поиски.
Но на вокзале его не было. В полупустых залах сидели усталые тетки с огромными сумками, подозрительные мужики спали на лавках, а между ними носились грязные цыганята.
Инна вышла на перрон. И тут вдруг твердое чувство уверенности пришло к ней — он здесь! Он где-то рядом. Он никуда не уехал.
Она спустилась на пути и пошла в темноту пристанционного хаоса.
Вот спящее локомотивное депо. Вот опущенный шлагбаум, и над ним — красная лампочка невидимого на фоне черного неба семафора.
Рядом будочка смотрителя — но в распахнутых окнах темно. Странно. Разве ночью на железной дороге совсем нет движения? Пусть не ходят электрички, но как же поезда дальнего следования?
Инна подошла к будке поближе: есть там кто живой? И тут внутри зазвенел будильник.
— Пора, — произнес женский голос. — Сейчас новороссийский пойдет…
— Сволочной новороссийский, — ворчливо отозвался сонный бас. — А давай взорвем пути! Пока будут чинить — я хоть отосплюсь.
— Партизан, тоже мне. Быстрее давай!
В будке вспыхнул свет. В комнатушке мелькали две фигуры — мужчины и женщины.
Но главное — конус света упал из окна и выхватил из тьмы скрюченную фигурку у кирпичной стены.
Это был Алексей. Он сидел прямо на земле, обхватив руками колени.
У Инны была легкая, кошачья походка. А потому сын не услышал, как она приблизилась.
— Какого черта! — испуганно вскрикнул он, почувствовав чью-то руку на своей голове.
И вдруг, узнав мать, схватил ее узкую, ухоженную ладонь и принялся, как безумный, целовать, целовать, целовать…
Он сжимал ей запястье так, что становилось больно. И Инна почувствовала на коже влагу его слез.
— Вот ты где, — приговаривала она. — Вот ты где, мой дорогой мальчик.
Он не отвечал и, кажется, не слышал. Он прикладывал ее руку к щекам, ко лбу, тыкался в ладонь носом, терся об нее лицом, как истосковавшийся по ласке котенок.
Из домика вышли обходчики и суетились возле шлагбаума. Мать и сын никого и ничего не замечали. Никто для них сейчас не существовал.
Вдалеке послышался шум приближающегося поезда. Гул нарастал, и вот он уже совсем рядом. Когда состав поравнялся с будкой, заглушая все земные звуки, Леша поднял к матери мокрое от слез лицо и прокричал что-то.
«Сволочной новороссийский» не дал ей понять смысл сказанного. Считывать с губ, как это делают глухонемые, она по-русски разучилась. Английский — другое дело. И если б рядом с ней находился американский парнишка, она готова была бы поклясться, что он выкрикнул:
— I love you!
Прогрохотал поезд — и исчез. Снова нырнули в свою кирпичную норку железнодорожники — досыпать, погасив свет и заведя будильник, как того требовало беспощадное расписание.
— Алеша! Ты что-то сказал? Повтори, я тебя не расслышала.
Но он только вновь молча уткнулся ей в ладони.
— Пожалуйста, Алеша. Что ты сказал, что?
— Ничего.
Инна села на землю рядом с сыном. А он вдруг стал как-то странно заваливаться на бок — она даже напугалась. Оказалось, он просто хотел положить голову матери на колени.
— Мы не можем сидеть здесь, — принялась увещевать она сына. — Мы должны возвратиться в дом твоей невесты. Они ждут нас…
Он дернулся, протестующе замычал, но голову с ее ног не убрал.
Инна решила не дергать его, переждать, пока он успокоится. Она не спрашивала сына, что случилось. И на то была причина: она боялась услышать ответ.