— Значит, мне показалось.
— Нет никакой морщинки, — повторила Надя.
Алексей улыбался как победитель. Широко улыбался, самодовольно.
— Нравишься себе? — спросила Инна.
— Главное, чтоб тебе нравилось.
— Не мне, Наде.
— Тебе, — настоял Алексей. — Ты у нас эксперт, правда?
«Ну погоди, сопляк, я с тобой поговорю!»
Когда костюм был оплачен, упакован и положен в хрустящий пакет, Инна сказала, словно именно для этого момента была вся прелюдия:
— А теперь, Надюша, тебе. Вот теперь самое главное.
Надя радовалась, как дитя. А Инне приходилось вымучивать слова и улыбку. Вдохновение пропало напрочь. Была какая-то вялая тоска и стыд. Стыд и тоска.
Надя, конечно, стала выбирать блестящее. Много рюшек, воланов, блесток.
— Не украшай себя, — попросила Инна. — Укрась платье.
Надя поняла сразу, словно всегда именно этого откровения и ждала.
Она тоже отвергла французов, но еще и итальянцев, она остановилась на немцах.
«Молодец, — похвалила Инна. — Она далеко пойдет. Господи, да и наука-то простая. Женское чутье — ничего больше. Уж чего-чего, а этого у нас не отнять».
Алексея несколько озадачил выбор невесты. Он тоже ждал костюма «снежинка» — много-много марли, а посредине девочка, а Надя выбрала строгое, простое, даже как бы незаметное.
И вдруг преобразилась. Подтянулась, собралась, стала загадочной, интересной, далекой…
«Она замечательная, — уже почти не уговаривала себя Инна. — Они отличная пара».
Надя наклонилась к уху Инны:
— А какие у вас духи?
Инна едва не расхохоталась — девочка очень быстро все схватывала.
— Пойдем посмотрим, принюхаемся. Только сначала — умыться. Для чистоты восприятия, так сказать.
Они оставили Алексея с пакетами, а сами вошли в туалет.
Надя сполоснула лицо, фыркнула задорно и вдруг призналась:
— У меня там все мокро.
— Значит, мы идем в нужном направлении.
«Если б ты знала, девочка, если б ты знала», — с ужасом подумала Инна.
Надя еще что-то хотела сказать, но Инна поторопила ее, она вдруг поняла, что боится оставаться наедине с невесткой.
Глава 12
Фея
Москва встретила ее снегом. Пушистые хлопья забивались за воротник, и Инна с забытым чувством радости, ощущала, как они тают, коснувшись щек, и превращаются в прохладные капли.
Гид, встречавшая тургруппу, суетилась, рассаживая иностранцев по местам в новеньком «Икарусе».
— Мадам Коллинз, плиз… Мадам Коллинз…
Инна очнулась, спохватившись.
Коллинз — это она. Надо быть внимательнее…
«Дожила… — с грустью подумала она, занимая место у окна. — Через десять лет приезжаю, словно воришка, под чужой фамилией, с чужими документами, с трудом втиснувшись в экскурсионный тур… Спасибо, Сара Коллинз отказалась от поездки, уступила свое место. Иначе бы не успела… Да и кто знает… Перестройка перестройкой, а в Комитете небось по-прежнему действительны списки «нежелательных гостей»… Эта система при любой власти бдит… Для меня граница на замке…»
Она зябко запахнула дубленку, смотря в окно на такие родные и знакомые московские улицы…
Сейчас они выскочат на Ленинградку, а там, если повернуть вправо, рукой подать до ее дома…
Но их автобус не будет сворачивать. Они минуют Белорусский вокзал, проедут по улице Горького и остановятся у «Интуриста»…
А что там дома? Как отец? Он, наверное, убит горем… А Алешка? В какой же класс он теперь ходит? В третий? В четвертый? И скорее всего, в ее школу… Она хорошая и близко от дома… Может, он сидит в том же классе, что и она, и на той же парте?
Как пусто теперь в их квартире без мамы… Неужели она больше не хлопочет на кухне, не печет ватрушки, не ворчит на отца за то, что он бросает где попало газеты и сигареты?..
Ну почему она не может прийти домой, попрощаться с матерью, поцеловать последний раз холодное, застывшее лицо, обнять отца и сына?!
Танька позвонила в Нью-Йорк, сказала, что у мамы инсульт, состояние безнадежное. К тому времени Инна уже рассталась с Женей, с его отцом и матерью, она больше не могла лгать. Теперь вот живет в Америке, перебивается редкими заработками.
Инна тут же бросилась искать возможность отъезда в Россию и послала отцу телеграмму, что немедленно выезжает.
И он ответил ей, впервые за девять лет.
«Мать умерла. Ты убила ее. Не смей порочить ее память. Не смей переступать наш порог».
А у Инны на руках уже был билет, путевка и чужой паспорт.
Знакомые отговаривали ее от поездки.
— Он прав в одном, — говорили они, — тебе нельзя видеться с ним. Поверь, в этой стране ничего не изменилось. Это только пыль в глаза… ты навредишь и отцу, и сыну… После твоего визита их не оставят в покое… К тому же ты инкогнито. А если выяснится, что ты въехала нелегально? Ты представляешь, чем это может кончиться?