— Ой, Иночек, это же надо срочно публиковать. Потрясающий наив! Вы… вы литературный Пиросмани! — перебила ее писательница.
И стала показывать Инне свои скучно-заумные эссе в эмигрантской прессе.
Ее похвалы Инна сочла бы просто пьяным бредом, но через два месяца писательница позвонила ей и сказала, что редакция ждет ее сказки. Сказала тоном деловым и уверенным.
«Пусть ждет. Все равно не дождется. — Инне вдруг стало очень легко и хорошо. — Они не мои. Они Лешины. Они только для него».
Обо всем этом Инна написала сейчас в письме. Хотела еще написать, что отлично понимает, что эти сказки могут вызвать у Леши раздражение, что они опоздали, что не это нужно от матери…
Но не стала. Просто начала на отдельном листке:
«Жил был Лешень.
Лешень жил в комнате над диваном. Под потолком. Там у него было гнездо, как у ласточки. По утрам Лешень вылетал из гнезда и летел куда хотел…»
Сказка получилась на пять страниц.
«Что я делаю? — в ужасе думала Инна, запечатывая письмо. — Теперь-то он точно возненавидит меня с моей сентиментальной чушью».
Ей опять было страшно. Еще сильнее, чем тогда, когда говорила по телефону. Сильнее, чем в Москве.
И Инна опять приказала себе: «Не бояться!» И опустила конверт в почтовый ящик.
Через полтора месяца от Леши пришло письмо.
Он отвечал на многие ее вопросы. Писал, что учится хорошо, только по русскому и истории тройки. Что дед здоров. Что джинсы носит, что музыка — классная, он только эти кассеты и слушает, батареек для плейера не напасешься.
Он ничего не писал только о несостоявшемся свидании в «Джале». И о сказке тоже ничего не писал.
Инна перечитывала письмо и плакала, улыбаясь.
Он принимал ее. Он становился сыном.
А она — матерью.
Глава 16
Модный театр
Жара страшная.
Вспоминается детский восторг от маминых «шпилек», оставляющих дырочки в нагретом асфальте. Сейчас легкие матерчатые туфли, кажется, прилипают к расплавленному на солнце тротуару. Нет, конечно, только кажется…
Инна шла быстро и вроде бы бесцельно. То есть цели не знала. Но знала, на что охотится.
«Загнанный зверь. Животное, бегущее от собственного инстинкта. Сезон охоты открыт, господа-товарищи! Безумная мать (перемать!) охотится на произведения искусства!»
Так думала, шагая вперед, глядя по сторонам, развлекая и подхлестывая саму себя.
«Но должны же быть где-то все эти кинотеатры, театры. Бары, в конце концов. В Москве, говорят, открылось несколько приличных баров, где всех этих новых бандитов мало, а хороших музыкантов — много…
Нет. Бар — это не то», — почему-то решила Инна, шагая дальше.
«Да и кинотеатр — тоже не то. Я, похоже, вообще не знаю их нынешней жизни. То почему-то жду, что все здесь как в Штатах, то думаю, что попала в каменный век. Кино они наверняка смотрят только на видео. А вот театр может быть только в театре…»
И тут же взгляд ее зафиксировал театральную кассу у станции метро.
Инна прибавила шаг…
— У вас есть что-нибудь современное… интересное для молодежи с хорошим вкусом, — попыталась объяснить Инна, наклонившись к окошку. — Ну, понимаете… Как когда-то «Современник», Таганка…
Киоскерша, сухая дама неопределенного возраста, тут же поняла. Назвала какую-то фамилию, которая явно не требовала комментариев. Инна сразу почувствовала себя здешней, советской, будто и не уезжала, — вместо того чтобы расспросить, кто это, чем знаменит, что поставил, она согласно закивала: мол, как же, конечно, знаю.
«Что за трусость? Почему? Разве стыдно чего-то не знать? Столько лет считаю себя свободным человеком… Неужели вся моя свобода зависит только от страны?»
Киоскерша уже говорила что-то о спектакле, на который рекомендовала сходить. Инна кивала с понимающим видом, а сама пыталась вспомнить фамилию режиссера. Фамилия моментально исчезла, испарилась из памяти. Осталась лишь ассоциация, ощущение: короткий звук, как топориком щепу — на мелкие лучины для растопки… Инна уже судорожно придумывала, как теперь узнать адрес этого знаменитого театра, но киоскерша сама объяснила ей, как проехать, добавила:
— Вы же знаете, у них нет своего помещения.
— Конечно, знаю, — кивнула Инна.
Отдала деньги — и понесла добычу домой…
Да, Инна боялась. Трусила. Никакой свободы, никакой уверенности. И не из-за какой-то киоскерши. Просто не было земли под ногами, каждый шаг — как в вязкую пустоту, каждая минута — как неритмичное тиканье сломанных часов.
«А если они вообще не ходят в театр? Никогда? А если Леша заупрямится, выкинет еще какую-нибудь глупость? Или Надя вдруг откажется пойти? Мол, голова болит, извините. Все вежливо, естественно, ненаигранно. Она же умная. Не захочет отвлекаться, развлекаться, приобщаться к искусству всем вместе. Захочет своего Лешу проверить, отпустить со мной вдвоем. А как вернется — в глаза заглянуть… Я бы сделала именно так…»