Тов. Сталин заявляет, что Львов окружен украинскими селами. Советское Правительство не может обидеть украинцев. Нужно учитывать, что в Красной Армии много украинцев и что все они неплохо дерутся с немцами. Украинцы не потерпят того, чтобы Советское Правительство отдало Львов… <…> Тов. Сталин заявляет, что поляки получат вместо Львова Бреслау. У них будет достаточно руды и угля в Силезии».
Бросается в глаза, что Сталин говорил с Миколайчиком и другими членами польской делегации гораздо мягче, чем Молотов. Это у них с Вячеславом Михайловичем так было заведено: при встречах с иностранными делегациями Молотов играет роль «злого следователя», а Сталин, на контрасте — «доброго». Главным и в этой беседе был вопрос о взаимоотношениях ПКНО и лондонского правительства. Миколайчик выразил готовность включить коммунистов в будущее объединенное польское правительство, но сам хотел его возглавить. Он также настаивал, что в будущем польском правительстве должны быть представлены все партии, формирующие польское правительство в изгнании в Лондоне.
Сталин предлагал совсем другой сценарий политического будущего Польши. Он хотел, чтобы Миколайчик вместе с некоторыми членами лондонского правительства вошел бы в состав ПКНО, в котором по-прежнему бы доминировали коммунисты и другие просоветские силы. Иосифа Виссарионовича особенно тревожило, что лондонское правительство и Армия крайова будут пытаться создавать свои административные структуры и сохранять неподконтрольные советской стороне вооруженные отряды. А ведь именно для того, чтобы не допустить создания неподконтрольной СССР польской армии были расстреляны в 1940 году польские офицеры в Катыни. И то, что Миколайчик собирался в случае успеха восстания послать в Варшаву своего представителя, чтобы наладить функционирование правительства в польской столице, не могло не вызвать сталинский гнев. Просто так арестовать такое правительство, признаваемое Англией и США, и без шума разоружить десятки тысяч бойцов Армии Крайовой не получилось бы. К Варшаве в тот момент было приковано внимание американской и британской общественности. Рузвельту и Черчиллю пришлось бы прислушаться к своему общественному мнению. Альтернатива могла бы тогда встать так: или серьезный конфликт с западными союзниками, или признание как минимум двоевластия в Польше, с правительствами в Люблине и Варшаве.
Практически в этот день, 3 августа, и была решена судьба Варшавского восстания. Решена она была довольно зловещей сталинской фразой: «Дай бог, чтобы это было так» в ответ на предположение Миколайчика, что Варшава вскоре будет освобождена. В этот момент Иосиф Виссарионович твердо решил: Красная армия варшавским повстанцам помогать не будет. Он, как кажется, искренне недооценивал боевые возможности Армии крайовой, веря донесениям советских партизан и разведчиков о том, что «аковцы» не представляют серьезной силы. И Сталин верил, что немцам быстро удастся подавить восстание, после чего Красная армия сможет спокойно возобновить наступление и быстро занять Варшаву, а там и Берлин недалеко. Поэтому 5 августа он писал Черчиллю: «Думаю, что сообщенная Вам информация поляков сильно преувеличена и не внушает доверия. К такому выводу можно прийти хотя бы на том основании, что поляки-эмигранты уже приписали себе чуть ли не взятие Вильно какими-то частями Краевой Армии и даже объявили об этом по радио. Но это, конечно, не соответствует действительности ни в коей мере. Краевая Армия поляков состоит из нескольких отрядов, которые неправильно называются дивизиями. У них нет ни артиллерии, ни авиации, ни танков. Я не представляю, как подобные отряды могут взять Варшаву, на оборону которой немцы выставили четыре танковые дивизии, в том числе дивизию „Герман Геринг“».
Похоже, Сталин искренне верил, что за годы войны Польша полевела и теперь ПКНО действительно представляет большинство польского народа. Хотя и польским левым он никогда до конца не доверял, как, впрочем, не доверял никому.
На самом деле после начала Второй мировой войны влияние левых в Польше, представленных коммунистами и близкими к ним группами, скорее упало. Они в польском общественном мнении стойко ассоциировались с Советским Союзом, а советский престиж после оккупации Красной армией восточных польских воеводств и расстрела в Катыни (мало кто в Польше сомневался, что это советских рук дело) существенно упал. И само восстание в Варшаве продемонстрировало, что польское общество скорее поддерживает лондонское правительство в изгнании и Армию крайову, которой вынуждены были подчиниться и коммунистические отряды. Да и оружия у «аковцев» все-таки оказалось побольше, чем думал Сталин, иначе бы они не продержались в Варшаве целых два месяца. На столь длительное сопротивление повстанцев Сталин никак не рассчитывал, и оно очень скоро поставило перед ним ряд новых политических и стратегических проблем.