- Спасибо, с удовольствием.
Круглова, взяв чемоданчик, скрылась в палатке, а Рокоссовский помогал сервировать стол. Когда все было готово, он поблагодарил адъютанта и повара, и те уехали на машине командующего в штаб. Дом состоял из трех комнат. В самой большой размещался командующий фронтом. Здесь стояла широкая деревянная кровать, накрытая легким одеялом, на ней горкой возвышались подушки и подушечки. В углу стоял стол, а над ним висела керосиновая лампа. Ее сумеречный свет разгонял лишь близкую темень, а уже в четырех-пяти шагах от стола с трудом можно было различить стеклянные дверцы шкафа. На стене, в метре от стола, отсвечивало в человеческий рост зеркало. В самой дальней, угловой комнате, которая была отведена для гостьи, тоже стояла деревянная кровать, накрытая темным шерстяным одеялом. Рядом находилась тумбочка и небольшой столик. Окна в доме были занавешены плотной темной материей. Видимо, хозяева дома тщательно соблюдали светомаскировку.
Рокоссовский и Круглова уже более двух часов сидели за столом и вели беседу, как старые знакомые. А еще перед ужином Валентина осмотрела рану генерала и нашла ее вполне удовлетворительной. *
Генерал был в белой тенниске, подчеркивавшей его крепкий торс, а Валентина надела бордовую кофточку, которая удивительно гармонировала с распущенными до пояса косами, неизвестно как сохранившимися во фронтовых условиях.
Они пили маленькими рюмками армянский коньяк и продолжали разговор. Особенно много говорила чуть захмелевшая Валентина. Рокоссовский с улыбкой слушал звонкий голос Кругловой, и ему казалось, что он у нее, словно горный ручеек: то переливается через камни, то кидается вниз водопадом, то тихим говором нежится на золотом песке.
- Вы, наверное, относите себя к категории людей, которые ечитают себя непобедимыми? - спросила Валентина, очаровательно улыбаясь.
- Нет, почему же, меня противник иногда тоже бьет, да еще как! - Синие глаза Рокоссовского светились дерзким огоньком.
- А ваше сердце может кто-нибудь завоевать? - Она уставилась на генерала большими черными глазами.
- Оно уже завоевано.
-Кем?
-Женой.
- А где она?
- Вчера сообщили из Генштаба, что она живет в Новосибирске. - С лица Рокоссовского не сходила улыбка.
Валентина расслабилась, разрумянилась, у нее слегка кружилась голова. Обворожительная улыбка и голубые глаза Рокоссовского не давали ей покоя. «Он по-прежнему неотразим», -подумала она, и тут же у нее появилось страстное желание обнять его и поцеловать, но, ие заметив в глазах Рокоссовского взаимности, передумала.
- Пора спать, - сказала она. - У меня кружится голова. Спасибо за угощение, - произнесла она выходя из-за стола.
- Я не привык так рано ложиться спать. Я еще покурю.
Круглова зашла к себе в комнату и через некоторое время
вышла и подошла к зеркалу. Она была одета в прозрачную ночную рубашку, через которую просвечивали тугие груди. Женщина, словно колдунья, распустила светлые волосы по округлым плечам и, взглянув на Рокоссовского, продолжала «чистить перышки». На загорелом ее лице горячо и влажно блестели глаза. Вспыхивающие искрами серьги придавали Валентине озорно-бесшабашное выражение. Казалось, весь вид ее говорил: ну чтр же ты медлишь, дурачок?
«Фигура, как гавайская гитара», - назойливо вертелись мысли у Рокоссовского.
Он молча потушил папиросу, встал из-за стола и подошел к зеркалу. Там стояла симпатичная добрая фея, рядом с ней -красавец мужчина с серебряными нитями на висках. У обоих в глазах играл бес-искуситель, а их лица таяли от нежности и счастья.
Он бережно, как драгоценную ношу, взял Валентину на руки, а она обвила его щею, поцеловала и обдала дурманящим* запахом духов. Всматриваясь широко раскрытыми глазами в его лицо, она, задыхаясь, сказала:
- Родной мой, я этого счастья ждала пять лет.
...Вместо медового месяца им было отпущено судьбой чуть больше недели.
Каждый день с Юго-Западного фронта приходили безрадостные известия. Преодолевая сопротивление наших частей и соединений, гитлеровские войска километр за километром врезались в нашу оборону и развивали успех, тараня наши отходящие войска.
Рокоссовскому пришлось помогать соседям. По приказу Верховного Главнокомандования он отправил на Юго-Западный фронт сначала один, потом второй, а потом третий танковые корпуса.
В начале сентября обстановка стала еще более тревожной. Противник форсировал Дон, добрался до матушки-Волги и завязал бой на окраинах Сталинграда.
На душе у Рокоссовского становилось все более тоскливо. Теперь он, вйервые за время войны, оказался на обочине борьбы -на его фронте тишь да благодать. «Сидишь себе в глухой обороне и наслаждаешься общением с любимой женщиной, - думал он. - А в это время люди, истекая кровью, дерутся за каждую пядь земли».
В воскресенье утром, дав соответствующие распоряжения своим заместителям и начальникам служб, Рокоссовский воз* вращался на квартиру пешком. Был прохладный осенний день. Легкий ветерок гонял по дороге желтые листья, катал по земле сухую солому. Небо, затянутое клочковатыми тучами, было спокойно-угрюмым. «Завтра же звоню в Генштаб, - размышлял он, подходя к дому, - и прошусь под Сталинград. Неважно, кем командовать, я готов принять корпус, лишь бы быть там, где я принесу больше пользы».
Валентина, словно предчувствуя расставание, нежно прижалась к нему и ласково заглянула в глаза:
- Костя, ты чем-то расстроен?
- Да, Валюта, я обязан уехать на Юго-Западный фронт во что бы то ни стало.
- Я понимаю, Костя, - упавшим голосом произнесла Круглова, на ее глазах заблестели слезы. Она взглянула на него, встала на цыпочки и поцеловала. - Костя, ты можешь меня взять с собой?
- Нет, Валюта, не могу. - Он взял ее руки и поцеловал.
- Чтобы не было раздора между вольными людьми? - она улыбнулась сквозь слезы.
- И это тоже. - Он посадил ее рядом, обнял за плечи. - Прости, Валюта, что так получилось.
- Что ты, Костя, я этим «прости* буду жить-до конца своих дней. - Она гладила его волосы и тихо продолжала: - У нас будет ребенок... Я перенесу свою любовь к тебе на нашего малыша и буду счастлива. Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок?
- Да, хочу, - сказал он, прижимаясь к ее щеке. - Я буду вам помогать. А теперь я поступить по-другому не могу, не имею права. Я командующий фронтом, и все мои мысли и днем, и ночью должны работать на победу.
- Я тебя искала, когда ты воевал под Москвой. Уже нашла, но испугалась и не приехала. - Она повернула голову так, чтобы видеть его лицо, нежно погладила морщинки, идущие от крыльев носа к уголкам рта, и, всхлипывая, сказала:
- Милый ты мой человек. Ты моя первая и последняя любовь.
Рокоссовский уткнулся лицом в ее пушистые волосы. Она
прижалась к нему, словно маленький ребенок, и продолжала всхлипывать. Они сидели так около получаса, пока не подошла машина.
Вскоре они подъехали к опушке леса, и в двух километрах от деревни машина остановилась. По узкой тропке они прошли в лес. Рокоссовский положил руки на ее плечи, бережно притянул ее к себе и, увидев ее большие, испуганные, полные влажного блеска глаза, прильнул к ее дрожащим губам. Они обожгли друг друга горячим поцелуем, которой будут помнить всю свою жизнь,
Валентина отпрянула, поспешно подошла к машине, не оглядываясь, села в нее и захлопнула дверцу.
Рокоссовский стоял до тех пор, пока машина не скрылась из виду, потом пошел на КП фронта.
Навстречу ему двигались телеграфные столбы, облитые выглянувшим из-за тучи солнцем. С проводов и темных крестовин с фыркающим шорохом сыпались птицы и исчезали над почерневшим неубранным полем пшеницы. Пока месил сапогами высохшую грязь, он все время думал о Валентине Кругловой. Он вспомнил ее мягкую податливость, огонь ее губ, вырывающийся из груди радостный смех, хмельное от любви лицо.
Глава тринадцатая ,
1
Сентябрь 1942 года подходил к концу. Деревня, где располагался штаб фронта, давно погрузилась во тьму, а в рабочей комнате начальника штаба горел свет. Рокоссовский и Малинин играли в шахматы.