— В этом доме есть две свободных комнаты. Вас они устроят?
— Конечно.
— Вот и хорошо, присядьте на скамейку, Я сейчас вернусь. — Он взял чемодан, сумку и отнес в дом.
— Вам здесь нравится? — спросил он, присаживаясь рядом.
— Очень, здесь так тихо, — сказала с едва уловимой грустью Валентина. — Нет стона раненых, не надо возиться со скальпелем, ломать, резать… Тяжелая это работа.
— А как вы попали на фронт?
— Помните, — она повернулась к Рокоссовскому, — я еще в 37-м говорила, что поступаю в мединститут? Так вот, закончила ускоренный курс, вместо шести училась четыре года. Затем отправилась искать счастья на войну.
— Ну и нашли?
— Мое счастье в том, что я помогаю людям выжить, — ответила Валентина, немного помолчав. — В этом вся моя жизнь.
— А как с личным счастьем? — спросил Рокоссовский, заглядывая ей в глаза.
— Личного счастья нет, я вековуха, — рассмеялась Круглова.
— А кто такая вековуха?
— Н-ну, можно сказать, старая дева.
Рокоссовский подошел к дереву, сорвал самое зрелое яблоко и протянул Валентине:
— Угощайтесь.
— Спасибо, — сказала она, сверкнув благодарным взглядом. — Это не запретный плод? Ведь так хочется попасть в рай.
— Адам и Ева давно нарушили этот запрет. А мы их потомки. Поэтому мечтать о рае не возбраняется, но попасть туда, видимо, очень сложно.
— Через час ужин будет готов, — доложил подошедший адъютант и, повернувшись к Кругловой, спросил: — Может, уважаемый врач после пыльной дороги желает принять душ?
— Спасибо, с удовольствием.
Круглова, взяв чемоданчик, скрылась в палатке, а Рокоссовский помогал сервировать стол. Когда все было готово, он поблагодарил адъютанта и повара, и те уехали на машине командующего в штаб. Дом состоял из трех комнат. В самой большой размещался командующий фронтом. Здесь стояла широкая деревянная кровать, накрытая легким одеялом, на ней горкой возвышались подушки и подушечки. В углу стоял стол, а над ним висела керосиновая лампа. Ее сумеречный свет разгонял лишь близкую темень, а уже в четырех-пяти шагах от стола с трудом можно было различить стеклянные дверцы шкафа. На стене, в метре от стола, отсвечивало в человеческий рост зеркало. В самой дальней, угловой комнате, которая была отведена для гостьи, тоже стояла деревянная кровать, накрытая темным шерстяным одеялом. Рядом находилась тумбочка и небольшой столик. Окна в доме были занавешены плотной темной материей. Видимо, хозяева дома тщательно соблюдали светомаскировку.
Рокоссовский и Круглова уже более двух часов сидели за столом и вели беседу, как старые знакомые. А еще перед ужином Валентина осмотрела рану генерала и нашла ее вполне удовлетворительной.
Генерал был в белой тенниске, подчеркивавшей его крепкий торс, а Валентина надела бордовую кофточку, которая удивительно гармонировала с распущенными до пояса косами, неизвестно как сохранившимися во фронтовых условиях.
Они пили маленькими рюмками армянский коньяк и продолжали разговор. Особенно много говорила чуть захмелевшая Валентина. Рокоссовский с улыбкой слушал звонкий голос Кругловой, и ему казалось, что он у нее, словно горный ручеек: то переливается через камни, то кидается вниз водопадом, то тихим говором нежится на золотом песке.
— Вы, наверное, относите себя к категории людей, которые считают себя непобедимыми? — спросила Валентина, очаровательно улыбаясь.
— Нет, почему же, меня противник иногда тоже бьет, да еще как! — Синие глаза Рокоссовского светились дерзким огоньком.
— А ваше сердце может кто-нибудь завоевать? — Она уставилась на генерала большими черными глазами.
— Оно уже завоевано.
— Кем?
— Женой.
— А где она?
— Вчера сообщили из Генштаба, что она живет в Новосибирске. — С лица Рокоссовского не сходила улыбка.
Валентина расслабилась, разрумянилась, у нее слегка кружилась голова. Обворожительная улыбка и голубые глаза Рокоссовского не давали ей покоя. «Он по-прежнему неотразим», — подумала она, и тут же у нее появилось страстное желание обнять его и поцеловать, но, не заметив в глазах Рокоссовского взаимности, передумала.
— Пора спать, — сказала она. — У меня кружится голова. Спасибо за угощение, — произнесла она выходя из-за стола.
— Я не привык так рано ложиться спать. Я еще покурю.
Круглова зашла к себе в комнату и через некоторое время вышла и подошла к зеркалу. Она была одета в прозрачную ночную рубашку, через которую просвечивали тугие груди. Женщина, словно колдунья, распустила светлые волосы по округлым плечам и, взглянув на Рокоссовского, продолжала «чистить перышки». На загорелом ее лице горячо и влажно блестели глаза. Вспыхивающие искрами серьги придавали Валентине озорно-бесшабашное выражение. Казалось, весь вид ее говорил: ну что же ты медлишь, дурачок?