«Фигура, как гавайская гитара», — назойливо вертелись мысли у Рокоссовского.
Он молча потушил папиросу, встал из-за стола и подошел к зеркалу. Там стояла симпатичная добрая фея, рядом с ней — красавец мужчина с серебряными нитями на висках. У обоих в глазах играл бес-искуситель, а их лица таяли от нежности и счастья.
Он бережно, как драгоценную ношу, взял Валентину на руки, а она обвила его шею, поцеловала и обдала дурманящим запахом духов. Всматриваясь широко раскрытыми глазами в его лицо, она, задыхаясь, сказала:
— Родной мой, я этого счастья ждала пять лет.
…Вместо медового месяца им было отпущено судьбой чуть больше недели.
Каждый день с Юго-Западного фронта приходили безрадостные известия. Преодолевая сопротивление наших частей и соединений, гитлеровские войска километр за километром врезались в нашу оборону и развивали успех, тараня наши отходящие войска.
Рокоссовскому пришлось помогать соседям. По приказу Верховного Главнокомандования он отправил на Юго-Западный фронт сначала один, потом второй, а потом третий танковые корпуса.
В начале сентября обстановка стала еще более тревожной. Противник форсировал Дон, добрался до матушки-Волги и завязал бой на окраинах Сталинграда.
На душе у Рокоссовского становилось все более тоскливо. Теперь он, впервые за время войны, оказался на обочине борьбы — на его фронте тишь да благодать. «Сидишь себе в глухой обороне и наслаждаешься общением с любимой женщиной, — думал он. — А в это время люди, истекая кровью, дерутся за каждую пядь земли».
В воскресенье утром, дав соответствующие распоряжения своим заместителям и начальникам служб, Рокоссовский возвращался на квартиру пешком. Был прохладный осенний день. Легкий ветерок гонял по дороге желтые листья, катал по земле сухую солому. Небо, затянутое клочковатыми тучами, было спокойно-угрюмым. «Завтра же звоню в Генштаб, — размышлял он, подходя к дому, — и прошусь под Сталинград. Неважно, кем командовать, я готов принять корпус, лишь бы быть там, где я принесу больше пользы».
Валентина, словно предчувствуя расставание, нежно прижалась к нему и ласково заглянула в глаза:
— Костя, ты чем-то расстроен?
— Да, Валюша, я обязан уехать на Юго-Западный фронт во что бы то ни стало.
— Я понимаю, Костя, — упавшим голосом произнесла Круглова, на ее глазах заблестели слезы. Она взглянула на него, встала на цыпочки и поцеловала. — Костя, ты можешь меня взять с собой?
— Нет, Валюша, не могу. — Он взял ее руки и поцеловал.
— Чтобы не было раздора между вольными людьми? — она улыбнулась сквозь слезы.
— И это тоже. — Он посадил ее рядом, обнял за плечи. — Прости, Валюша, что так получилось.
— Что ты, Костя, я этим «прости» буду жить до конца своих дней. — Она гладила его волосы и тихо продолжала: — У нас будет ребенок… Я перенесу свою любовь к тебе на нашего малыша и буду счастлива. Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок?
— Да, хочу, — сказал он, прижимаясь к ее щеке. — Я буду вам помогать. А теперь я поступить по-другому не могу, не имею права. Я командующий фронтом, и все мои мысли и днем, и ночью должны работать на победу.
— Я тебя искала, когда ты воевал под Москвой. Уже нашла, но испугалась и не приехала. — Она повернула голову так, чтобы видеть его лицо, нежно погладила морщинки, идущие от крыльев носа к уголкам рта, и, всхлипывая, сказала:
— Милый ты мой человек. Ты моя первая и последняя любовь.
Рокоссовский уткнулся лицом в ее пушистые волосы. Она прижалась к нему, словно маленький ребенок, и продолжала всхлипывать. Они сидели так около получаса, пока не подошла машина.
Вскоре они подъехали к опушке леса, и в двух километрах от деревни машина остановилась. По узкой тропке они прошли в лес. Рокоссовский положил руки на ее плечи, бережно притянул ее к себе и, увидев ее большие, испуганные, полные влажного блеска глаза, прильнул к ее дрожащим губам. Они обожгли друг друга горячим поцелуем, которой будут помнить всю свою жизнь.
Валентина отпрянула, поспешно подошла к машине, не оглядываясь, села в нее и захлопнула дверцу.
Рокоссовский стоял до тех пор, пока машина не скрылась из виду, потом пошел на КП фронта.
Навстречу ему двигались телеграфные столбы, облитые выглянувшим из-за тучи солнцем. С проводов и темных крестовин с фыркающим шорохом сыпались птицы и исчезали над почерневшим неубранным полем пшеницы. Пока месил сапогами высохшую грязь, он все время думал о Валентине Кругловой. Он вспомнил ее мягкую податливость, огонь ее губ, вырывающийся из груди радостный смех, хмельное от любви лицо.