— Иди ко мне, Наденька, — Рокоссовский взял на руки сразу же посмелевшую девочку. Он смотрел на ее застенчиво-ласковое личико, и чувства, которые он носил в себе после известия о ее рождении, были запечатлены во всем его облике: глаза повлажнели, лицо таяло от нежности, с губ не сходила добрая улыбка. В его душу вселилась какая-то трудно объяснимая радость; сладко ныло сердце. Он прижал к себе малышку и на мгновение замер.
Валентина сначала смотрела на них широко открытыми глазами, потом опустила голову и внезапно заплакала, плечи ее вздрагивали, сквозь пальцы, которыми она прикрывала глаза, сочились слезы.
Девочка встрепенулась, вырвалась из рук Рокоссовского и покосилась на него злыми глазами.
— Ты обидел мою маму! — воскликнула она, надув сердечком губы. Уловив своим детским умом какой-то подвох в появлении в их доме этого дяди, она собрала подарки, положила их на стол и сквозь слезы сказала:
— Мне не нужны твои подарки!
Валентина поспешно вытерла слезы, прижала к себе дочь.
— Наденька, дядя не виноват в том, что я заплакала. У меня внезапно заболели зубы… Дядя этот очень хороший, ты его не обижай.
Что-то тупо кололо под сердцем у Рокоссовского, и он не знал, что делать дальше — оставаться или уходить.
Валентина подошла к столу, развернула коробки, в которых оказалось около десятка платьев для девочки от пяти до десяти лет.
— Смотри, Надюша. — Она показывала дочке подарки. — Одно платье лучше другого, тебе нравится?
— Нет, они плохие. — Девочка продолжала смотреть недоверчиво, исподлобья на Рокоссовского.
Валентина незаметно для дочери взяла в столе плитку шоколада и протянула ее Рокоссовскому: мол, попробуй задобрить.
— Наденька, — сказал он, держа за спиной шоколад. — А я знаю, что ты больше всего на свете любишь?
— Нет, не знаешь.
— Хорошо, может я действительно не знаю, тогда ты мне сама скажи, что тебе больше всего нравится?
— Шоколадка, — сказала девочка.
— Правильно, я не ошибся, — улыбнулся он. — Получи свою любимую шоколадку.
— Спасибо, — улыбнулась она.
Рокоссовский покорно смотрел в глаза девочке, вымаливая хотя бы каплю ласки. Но Наденька оказалась с характером — она весь вечер вела себя с ним настороженно. Видимо, она не поверила тому, что причина плача матери заключалась в зубной боли.
Вскоре девочка уснула, и Рокоссовский мог вдоволь налюбоваться ее нежным и красивым личиком, ласковой детской усмешкой, которая, как ему показалось, очень похожа на его улыбку. Обе ее новые куклы «отдыхали» рядом.
— Валюша, нелегко тебе живется? — спросил Рокоссовский, когда они заканчивали пить чай.
— Не надо об этом, Костя. — Валентина глубоко вздохнула, окинула его грустным взглядом. — Теперь разговор этот ни к чему. У тебя есть законная жена, дочь, тебе только не хватало моих забот. Я работаю в военном госпитале, зарплата у меня по нынешним временам приличная. Каждый месяц получаем помощь от тебя. Спасибо, что помнишь о нас, не забываешь.
— Да вот все как-то не так. Я давно собирался…
— Нет, нет, Костя, ты не беспокойся, — перебила его она. — Мы живем нормально. Ты не думай… — У Валентины на глаза навернулись слезы. — Ты меня извини.
Рокоссовский пристально посмотрел на Круглову и опустил голову.
— Извини, это пройдет, — говорила она, вытирая платком глаза. — У всех женщин глаза на мокром месте.
Рокоссовский глянул на часы.
— Валюша, мне пора.
Они вышли из-за стола. Валентина взяла под руку маршала и подвела его к выходу. Она помогла ему надеть плащ и подняла на него потемневшие глаза. Побледневшее лицо и напряженный излом бровей выдавали ее сильное душевное волнение. Видно было, что она борется с собой, чтобы не разрыдаться.
Они с минуту стояли молча и смотрели друг на друга.
— Береги нашу малышку, — ласково произнес Рокоссовский. — Я буду вам звонить.
— До свидания, — Валентина резко отняла руку. Он нагнулся, поцеловал ее в щеку и вышел. Накрапывал дождь. Он прошел через густую тьму, покрывшую двор, и на освещенной тусклыми фонарями улице сел в машину.
На следующий день после приема дачи Рокоссовский объявил, что есть возможность поехать в санаторий в Сочи и что он настроен воспользоваться этим случаем. Юлия Петровна, словно догадываясь о его душевном надломе, отказалась ехать с ним в Сочи под видом занятости — у дочери большая нагрузка в институте и ей надо облегчить домашние заботы.
Рокоссовский для приличия пожал плечами, развел руками, но уговаривать жену не стал. О если бы знали его домашние, как ему хотелось теперь побыть одному! Вроде бы летел домой на крыльях, а встретился с Валентиной и Наденькой, и к семье появилось стойкое равнодушие. Он будто очнулся от тяжелого сна, открыл глаза и увидел, что его словно подменили. Ему даже стало стыдно глядеть в глаза жене, дочери, не хотелось приходить домой.